Из поэмы "Владимир Ильич Ленин"



Российской коммунистической партии посвящаю



Время – 
       начинаю 
              про Ленина рассказ.
Но не потому,
             что горя
                     нету более,
время
     потому,
            что резкая тоска
стала ясною
           осознанною болью.
Время,
      снова
           ленинские лозунги развихрь.
Нам ли
      растекаться
                 слезной лужею,-
Ленин
     и теперь
             живее всех живых.
Наше знанье -
              сила
                  и оружие.
Люди - лодки.
             Хотя и на суше.
Проживешь
         свое
             пока,
много всяких
            грязных ракушек
налипает
        нам
           на бока.
А потом,
        пробивши
                бурю разозленную,
сядешь,
       чтобы солнца близ,
и счищаешь
          водорослей
                    бороду зеленую
и медуз малиновую слизь.
Я
 себя
     под Лениным чищу.
чтобы плыть
           в революцию дальше.
Я боюсь
       этих строчек тыщи,
как мальчишкой
              боишься фальши.
Рассияют головою венчик,
я тревожусь,
            не закрыли чтоб
настоящий,
          мудрый,
                 человечий
ленинский
         огромный лоб.
Я боюсь,
        чтоб шествия
                    и мавзолеи,
поклонений
          установленный статут
не залили б
           приторным елеем
ленинскую
         простоту.
За него дрожу,
              как за зеницу глаза,
чтоб конфетной
              не был
                    красотой оболган.
Голосует сердце -
                  я писать обязан
по мандату долга.
Вся Москва.
           Промерзшая земля
                           дрожит от гуда.
Над кострами
            обмороженные с ночи.
Что он сделал?
              Кто он
                    и откуда?
Почему
      ему
         такая почесть?
Слово за словом
               из памяти таская,
не скажу
        ни одному -
                    на место сядь.
Как бедна
         у мира
               слова мастерская!
Подходящее
          откуда взять?
У нас
     семь дней,
у нас
     часов - двенадцать.
Не прожить
          себя длинней.
Смерть
      не умеет извиняться.
Если ж
      с часами плохо,
мала
    календарная мера,
мы говорим -
             "эпоха",
мы говорим -
             "эра".
Мы
  спим
      ночь.
Днем
    совершаем поступки.
Любим
     свою толочь
воду
    в своей ступке.
А если
      за всех смог
направлять
          потоки явлений,
мы говорим -
             "пророк",
мы говорим -
             "гений".
У нас
     претензий нет,-
не зовут -
           мы и не лезем;
нравимся
        своей жене,
и то
    довольны донельзя.
Если ж,
       телом и духом слит,
прет
    на нас непохожий.
шпилим -
         "царственный вид",
удивляемся -
             "дар божий".
Скажут так,-
            и вышло
                   ни умно, ни глупо.
Повисят слова
             и уплывут, как дымы.
Ничего
      не выколупишь
                   из таких скорлупок.
Ни рукам,
         ни голове не ощутимы.
Как же
      Ленина
            таким аршином мерить!
Ведь глазами
            видел
                 каждый всяк -
"эра" эта
         проходила в двери,
даже
    головой
           не задевая о косяк.
Неужели
       про Ленина тоже:
"вождь
      милостью божьей"?
Если б
      был он
            царствен и божествен,
я б
   от ярости
            себя не поберег,
я бы
    стал бы
           в перекоре шествий,
поклонениям 
           и толпам поперек.
Я б
   нашел
        слова
             проклятья громоустого,
и пока
      растоптан
               я
                и выкрик мой,
я бросал бы
           в небо
                 богохульства,
по Кремлю бы
            бомбами
                   метал:
                         долой!
Но тверды
         шаги Дзержинского
                          у гроба.
Нынче бы
        могла
             с постов сойти Чека.
Сквозь мильоны глаз,
                    и у меня
                            сквозь оба,
лишь сосульки слез,
                   примерзшие
                             к щекам.
Богу
    почести казенные
                    не новость.
Нет!
    Сегодня
           настоящей болью
                          сердце холодей.
Мы
  хороним
         самого земного
изо всех
        прошедших
                 по земле людей.
Он земной,
          но не из тех,
                       кто глазом
упирается
         в свое коыто.
Землю
     всю
        охватывая разом,
видел
     то,
        что временем закрыто.
Он, как вы
          и я,
              совсем такой же,
только,
       может быть
                 у самых глаз
мысли
     больше нашего
                  морщинят кожей,
да насмешливей
              и тверже губы,
                            чем у нас.
Не сатрапья твердость,
                      триумфаторской коляской
мнущая
      тебя,
           подергивая вожжи.
Он
  к товарищу
            милел
                 людскою лаской.
Он
  к врагу
         вставал
                железа тверже.
Знал он
       слабости,
                знакомые у нас,
как и мы,
         перемогал болезни.
Скажем,
       мне бильярд -
                     отращиваю глаз,
шахматы ему -
              они вождям полезней.
И от шахмат
           перейдя
                  к врагу натурой,
в люди
      выведя
            вчерашних пешек строй.
становил
        рабочей - человечьей диктатурой
над тюремной
            капиталовой турой.
И ему
     и нам
          одно и то же дорого.
Отчего ж,
         стоящий
                от него поодаль,
я бы
    жизнь свою,
               глупея от восторга,
за одно б
         его дыханье
                    отдал?!
Да не я один!
             Да что я
                     лучше, что ли?!
Даже не позвать,
                раскрыть бы только рот -
кто из вас
          из сел,
                 из кожи вон,
                             из штолен
не шагнет вперед?!
В качке -
          будто бы хватил
                         вина и горя лишку -
инстинктивно
            хоронюсь
                    трамвайной сети.
Кто
   сейчас
         оплакал бы
                   мою смертишку
в трауре
        вот этой
                безграничной смерти!
Со знаменами идут,
                  и так.
                        Похоже -
стала
     вновь
          Россия кочевой.
И Колонный зал
              дрожит,
                     насквозь прохожен.
Почему?
       Зачем
            и отчего?
Телеграф
        охрип
             от траурного гуда.
Слезы снега
           с флажьих
                    покрасневших век.
Что он сделал,
              кто он 
                    и откуда -
этот
    самый человечный человек?
Коротка
       и до последних мгновений
нам
   известна
           жизнь Ульянова.
Но долгую жизнь
               товарища Ленина
надо писать
           и описывать заново.


***

Если бы
       выставить в музее
плачущего большевика,
весь день бы
            в музее
                   торчали ротозеи.
Еще бы -
         такое
              не увидишь и в века!
Пятиконечные звезды
             выжигали на наших спинах
                               панские воеводы.
Живьем,
       по голову в землю,
                         закапывали нас банды
Мамонтова.
В паровозных топках
                   сжигали нас японцы.
рот заливали свинцом и оловом.
отрекитесь! - ревели,
                     но из
горящих глоток
              лишь три слова:
- Да здравствует коммунизм! -
Кресло за креслом,
                  ряд в ряд
эта сталь
         железо это
вваливалось
           двадцать второго января
в пятиэтажное здание
                    Съезда Советов.
Усаживались,
            кидались усмешкою,
решали
      походя
            мелочь дел.
Пора открывать!
               Чего они мешкают?
Чего
    президиум,
              как вырубленный,
                              поредел?
Отчего
      глаза
           краснее ложи?
Что с Калининым?
                Держится еле.
Несчастье?
          Какое?
                Быть не может?
А если с ним?
             Нет!
                 Неужели?
Потолок
       на нас
             пошел снижаться вороном.
Опустили головы -
                  еще нагни!
Задрожали вдруг
               и стали черными
люстр расплывшихся огни.
Захлебнулся
           клокольчика ненужный щелк.
Превозмог себя
              и встал Калинин.
Слезы не сжуешь
               с усов и щек.
Выдали.
       Блестят у бороды на клине.
Мысли смешались,
                голову мнут.
Кровь в виски,
              клокочет в вене:
- Вчера
       в шесть часов пятьдесят минут
скончался товарищ Ленин!
Этот год 
        видал,
              чего не взвидят сто.
День
    векам
         войдет
               в тоскливое преданье.
Ужас
    из железа
             выжал стон.
По большевикам
              прошло рыданье.
Тяжесть страшная!
             Самих себя же
                    выволакивали
                                волоком.
Разузнать -
            когда и как?
                        Чего таят!
В улицы
       и в переулки
                   катафалкой
плыл
    Большой театр.
Радость
       ползет улиткой.
У горя
      бешеный бег.
Ни солнца,
          ни льдины слитка -
всё
   сквозь газетное ситко
черный
      засеял снег.
На рабочего
           у станка
весть набросилась.
                  Пулей в уме.
И как будто
           слезы стакан
опрокинули на инструмент.
И мужичонко,
            видавший виды,
смерти
      в глаз
            смотревший не раз,
отвернулся от баб,
                  но выдала
кулаком
       растертая грязь.
Были люди - кремень,
                    и эти
прикусились,
            губу уродуя.
Стариками 
         рассерьезничались дети,
и, как дети,
            плакали седобородые.
Ветер
     всей земле
               бессонницею выл,
и никак
       восставшей
                 не додумать до конца.
что вот гроб
            в морозной
                      комнатеночке Москвы
революции
         и сына и отца.
Конец,
      конец,
            конец.
                  Кого
уверять!
        Стекло -
                 и видите под...
Это
   его
      несут с Павелецкого
по городу,
          взятому им у господ.
Улица,
      будто рана сквозная -
так болит
         и стонет так.
Здесь
     каждый камень
                  Ленина знает
по топоту
         первых
               октябрьских атак.
Здесь
     всё,
         что каждое знамя
                         вышило,
задумано им
           и велено им.
Здесь
     каждая башня
                 Ленина слышала,
за ним
      пошла бы
              в огонь и в дым.
Здесь
     Ленина
           знает
                каждый рабочий,
сердца ему
          ветками елок стели.
Он в битву вел,
               победу пророчил,
и вот
     пролетарий -
                  всего властелин.
Здесь
     каждый крестьянин
                      Ленина имя
в сердце 
        вписал
              любовней, чем в святцы.
Он земли
        велел
             назвать своими,
что дедам
         в гробах,
                  засеченным, снятся.
И коммунары
           с-под площади Красной,
казалось,
         шепчут:
                - Любимый и милый!
Живи,
     и не надо
              судьбы прекрасней -
сто раз сразимся
                и ляжем в могилы! -
Сейчас 
      прозвучали б
                  слова чудотворца,
чтоб нам умереть
                и его разбудят, -
плотина улиц
            враспашку растворится,
и с песней
          на смерть
                   ринутся люди.
Но нету чудес,
              и мечтать о них нечего.
Есть Ленин,
           гроб
               и согнутые плечи.
Он был человек
              до конца человечьего -
неси
    и казнись
             тоской человечьей.
Вовек
     такого
           бесценного груза
еще
   не несли
           океаны наши,
как гроб этот красный,
                      к Дому Союзов
плывущий
        на спинах рыданий и маршей.
Еще
   в караул
           вставала в почетный
суровая гвардия
               ленинской выправки,
а люди
      уже 
         прожидают, впечатаны
во всю длину
            и Тверской
                      и Димитровки.
В семнадцатом
             было -
                    в очередь дочери
за хлебом не вышлешь -
                       завтра съем!
Но в эту
        холодную,
                 страшную очередь
с детьми и с больными
                     встали все.
Деревни
       строились
                с городом рядом.
То мужеством горе,
                  то детскими вызвенит.
Земля труда
           проходила парадом -
живым
     итогом
           ленинской жизни.
Желтое солнеце,
               косое и лаковое.
взойдет,
        лучами к подножью кидается.
Как будто
         забитые,
                 надежду оплакивая,
склоняясь в горе,
                 проходят китайцы.
Вплывали
        ночи
            на спинах дней,
часы меняя,
           путая даты.
Как будто
         не ночь
                и не звезды на ней,
а плачут
        над Лениным
                   негры из Штатов.
Мороз небывалый
               жарил подошвы.
А люди
      днюют
           давкою тесной.
Даже
    от холода
             бить в ладоши
никто не решается -
                    нельзя, 
                           неуместно.
Мороз хватает
             и тащит,
                     как будто
пытает,
       насколько в любви закаленные.
Врывается в толпы.
                  В давку запутан,
вступает
        вместе с толпой за колонны.
Ступени растут,
               разрастаются в риф.
Но вот
      затихает
              дыханье и пенье,
и страшно ступить -
                    под ногою обрыв -
бездонный обрыв
               в четыре ступени.
Обрыв
     от рабства в сто поколений,
где знают
         лишь золота звонкий резон.
Обрыв
      и край -
это гроб и Ленин,
а дальше -
           коммуна
                  во весь горизонт.
Что увидишь?!
             Только лоб его лишь,
и Надежда Константиновна
                        в тумане
                                за...
Может быть,
           в глаза без слез
                           увидеть можно больше.
Не в такие
          я
           смотрел глаза.
Знамен
      плывущих
              склоняется шелк
последней
         почестью отданной:
"Прощай же, товарищ
                   ты честно прошел
свой доблестный путь, благородный".
Страх.
      Закрой глаза
                  и не гляди -
как будто
         идешь 
              по проволоке провода.
Как будто
         минуту
               один на один
остался
       с огромной
                 единственной правдой.
Я счастлив.
           Звенящего марша вода
относит
       тело мое невесомое.
Я знаю -
         отныне
               и навсегда
во мне
      минута
            эта вот самая.
Я счастлив,
           что я
                этой силы частица,
что общие
         даже слезы из глаз.
Сильнее
       и чище
             нельзя причаститься
великому чувству
                по имени -
                           класс!
Знамённые
         снова
              склоняются крылья,
чтоб завтра
           опять
                подняться в бои -
"Мы сами, родимый,закрыли
орлиные очи твои".
Только б не упасть,
                   к плечу плечо,
флаги вычернив
              и веками алея,
на последнее
            прощание с Ильичем
шли
   и медлили у Мавзолея.
Выполняют церемониал.
Говорили речи.
              Говорят - и ладно.
Горе вот,
         что срок минуты 
                        мал -
разве
     весь
         охватишь ненаглядный!
Пройдут
       и наверх
               смотрят с опаской,
на черный,
          посыпанный снегом кружок.
Как бешено
          скачут
                стрелки на Спасской.
В минуту -
           к последней четверке прыжок.
Замрите
       минуту
             от этой вести!
Остановись,
           движенье и жизнь!
Поднявшие молот,
               стыньте на месте.
Земля, замри,
             ложись и лежи!
Безмолвие.
          Путь величайший окончен.
Стреляли из пушки,
                  а может, из тыщи.
И эта
     пальба
           казалась не громче,
чем мелочь,
           в кармане бренчащая -
                                в нищем.
До боли 
       раскрыл
              убогое зрение,
почти заморожен,
                стою не дыша.
Встает
      предо мной
                у знамен в озарении
темный
      земной
            неподвижный шар.
Над миром гроб,
               неподвижен и нем.
У гроба -
         мы,
            людей представители,
чтоб бурей восстаний,
                     дел и поэм
размножить то,
              что сегодня видели.
Но вот
      издалёка,
               оттуда,
                      из алого
в мороз,
        в караул умолкнувший наш,
чей-то голос -
               как будто Муралова -
"Шагом марш".
Этого приказа
             и не нужно даже -
реже,
     ровнее,
            тверже дыша,
с трудом
        отрывая
               тело-тяжесть,
с площади
         вниз
             вбиваем шаг.
Каждое знамя
            твердыми руками
вновь
     над головою
                взвито ввысь.
Топота потоп,
             сила кругами,
ширясь,
       расходится
                 миру в мысль.
Общая мысль
           воедино созвеньена
рабочих,
        крестьян
                и солдат-рубак:
- Трудно
        будет
             республике без Ленина.
Надо заменить его -
                    кем?
                        И как?
Довольно
        валяться
                на перине клоповой!
Товарищ секретарь!
                  На тебе -
                            вот -
просим приписать
                к ячейке еркаповой
сразу,
      коллективно,
                  весь завод... -
Смотрят
       буржуи,
              глазки раскоряча,
дрожат
      от топота крепких ног.
Четыреста тысяч
               от станка
                        горячих -
Ленину
      первый
            партийный венок.
- Товарищ серетарь,
                   бери ручку...
Говорят - заменим...
                    Надо, мол...
Я уже стар -
             берите внучика,
не отстает -
             подай комсомол. -
Подшефный флот,
               подымай якоря,
в море
      пора
          подводным кротам.
"По морям,
          по морям,
нынче здесь,
            завтра там".
Выше, солнце!
             Будешь свидетель -
скорей
      разглаживай траур у рта.
В ногу
      взрослым
              вступают дети -
тра-та-та-та-та
               та-та-та-та.
"Раз,
     два,
         три!
Пионеры мы.
Мы фашистов не боимся,
                      пойдем на штыки".
Напрасно
        кулак Европы задран.
Кроем их грохотом.
                  Назад!
                        Не сметь!
Стала
     величайшим
               коммунистом-организатором
даже
    сама
        Ильичева смерть.
Уже
   над трубами
              чудовищной рощи,
руки
    миллионов
             сложив в древко,
красным знаменем
                Красная площидь
вверх
     вздымается
               страшным рывком.
С этого знамени,
                с каждой складки
снова
     живой
          взывает Ленин:
- Пролетарии,
             стройтесь
                      к последней схватке!
Рабы,
     разгибайте
               спины и колени!
Армия пролетариев,
                  встань стройна!
Да здравствует революция,
                         радостная и скорая!
Это -
      единственная
                  великая война
из всех,
        какие знала история.

1924.

гостевая книга admin@v-mayakovsky.com наверх