Поэма "Про это"


ПРО ЧТО - ПРО ЭТО?
 В этой теме,
           и личной
                    и мелкой,
перепетой не раз
               и не пять,
я кружил поэтической белкой
и хочу кружиться опять.
Эта тема
        сейчас
             и молитвой у Будды
и у негра вострит на хозяев нож.
Если Марс,
          и на нем хоть один сердцелюдый,
то и он
      сейчас
            скрипит
                  про то ж.
Эта тема придет,
               калеку за локти
подтолкнет к бумаге,
                  прикажет:
                           - Скреби! -
И калека
        с бумаги
               срывается в клекоте,
горько строчками в солнце песня рябит.
Эта тема придет,
               позвонится с кухни,
повернется,
          сгинет шапчонкой гриба,
и гигант
        постоит секунду
                      и рухнет,
под записочной рябью себя погребя.
Эта тема придет,
               прикажет:
                        - Истина! -
Эта тема придет,
               велит:
                     - Красота! -
И пускай
        перекладиной кисти раскистены -
только вальс под нос мурлычешь с креста.
Эта тема азбуку тронет разбегом -
уж на что б, казалось, книга ясна! -
и становится
           - А -
                   недоступней Казбека.
Замутит,
        оттянет от хлеба и сна.
Эта тема придет,
               вовек не износится,
только скажет:
             - Отныне гляди на меня! -
И глядишь на нее,
               и идешь знаменосцем,
красношелкий огонь над землей знаменя.
Это хитрая тема!
               Нырнет под события,
в тайниках инстинктов готовясь к прыжку,
и как будто ярясь
                - посмели забыть ee! -
затрясет;
         посыпятся души из шкур.
Эта тема ко мне заявилась гневная,
приказала:
          - Подать
                   дней удила! -
Посмотрела, скривясь, в мое ежедневное
и грозой раскидала людей и дела.
Эта тема пришла,
                остальные оттерла
и одна
      безраздельно стала близка.
Эта тема ножом подступила к горлу.
Молотобоец!
          От сердца к вискам.
Эта тема день истемнила, в темень
колотись - велела - строчками лбов.
Имя
   этой
       теме:
............!

	    * * * * *

* * * * * I БAЛЛАДА РЕДИНГСКОЙ ТЮРЬМЫ Стоял - вспоминаю. Был этот блеск. И это тогда называлось Невою. Маяковский, "Человек". (13 лет работы, т. 2, стр. 77) О балладе и о балладах Немолод очень лад баллад, но если слова болят и слова говорят про то, что болят, молодеет и лад баллад. Лубянский проезд. Водопьяный. Вид вот. Вот фон. В постели она. Она лежит. Он. На столе телефон. "Он" и "она" баллада моя. Не страшно нов я. Cтрашно то, что "он" - это я, и то, что "она" - моя. При чем тюрьма? Рождество. Кутерьма. Без решеток окошки домика! Это вас не касается. Говорю - тюрьма. Стол. На столе соломинка. По кабелю пущен номер Тронул еле - волдырь на теле. Трубку из рук вон. Из фабричнон марки - две стрелки яркие омолниили телефон. Соседняя комната. Из соседней сонно: - Когда это? Откуда это живой поросенок? - Звонок от ожогов уже визжит, добела раскален аппарат. Больна она! Она лежит! Беги! Скорей! Пора! Мясом дымясь, сжимаю жжение. Моментально молния телом забегала. Стиснул миллион вольт напряжения. Ткнулся губой в телефонное пекло. Дыры сверля в доме, взмыв Мясницкую пашней, рвя кабель, номер пулей летел барышне. Смотрел осовело барышнин глаз - под праздник работай за двух. Красная лампа опять зажглась. Позвонила! Огонь потух. И вдруг как по лампам пошло куролесить, вся сеть телефонная рвется на нити. - 67-10! Соедините! - В проулок! Скорей! Водопьяному в тишь! Ух! А то с электричеством станется - под рождество на воздух взлетишь со всей со своей телефонной станцией. Жил на Мясницкой один старожил. Сто лет после этого жил - про это лишь - сто лет! - говаривал детям дед. - Было - суббота... под воскресенье... Окорочок... Хочу, чтоб дешево... Как вдарит кто-то!.. Землетрясенье... Ноге горячо... Ходун - подошва!.. - Не верилось детям, чтоб так-то да там-то. Землетрясенье? Зимой? У почтамта?! Телефон бросается на всех Протиснувшись чудом сквозь тоненький шнур, раструба трубки разинув оправу, погромом звонков громя тишину, разверг телефон дребезжащую лаву. Это визжащее, звенящее это пальнуло в стены, старалось взорвать их. Звоночинки тыщей от стен рикошетом под стулья закатывались и под кровати. Об пол с потолка звоночище хлопал. И снова, звенящий мячище точно, взлетал к потолку, ударившись об пол, и сыпало вниз дребезгою звоночной. Стекло за стеклом, вьюшку за вьюшкой тянуло звенеть телефонному в тон. Тряся ручоночкой дом-погремушку, тонул в разливе звонков телефон. Секундантша От сна чуть видно - точка глаз иголит щеки жаркие. Ленясь, кухарка поднялась, идет, кряхтя и харкая. Моченым яблоком она. Морщинят мысли лоб ее. - Кого? Владим Владимыч?! А! - Пошла, туфлею шлепая. Идет. Отмеряет шаги секундантом. Шаги отдаляются... Слышатся еле... Весь мир остальной отодвинут куда-то, лишь трубкой в меня неизвестное целит Просветление мира Застыли докладчики всех заседаний, не могут закончить начатый жест. Как были, рот разинув, сюда они смотрят на рождество из рождеств. Им видима жизнь от дрязг и до дрязг. Дом их - единая будняя тина. Будто в себя, в меня смотрясь, ждали смертельной любви поединок. Окаменели сиренные рокоты. Колес и шагов суматоха не вертит. Лишь поле дуэли да время-доктор с бескрайним бинтом исцеляющей смерти. Москва - за Москвой поля примолкли. Моря - за морями горы стройны. Вселенная вся как будто в бинокле, в огромном бинокле (с другой стороны). Горизонт распрямился ровно-ровно. Тесьма. Натянут бечевкой тугой. Край один - я в моей комнате, ты в своей комнате - край другой. А между - такая, какая не снится, какая-то гордая белой обновой, через вселенную легла Мясницкая миниатюрой кости слоновой. Ясность. Прозрачнейшей ясностью пытка. В Мясницкой деталью искуснейшей выточки кабель тонюсенький - ну, просто нитка! И всe вот на этой вот держится ниточке. Дуэль Раз! Трубку наводят. Надежду брось. Два! Как раз остановилась, не дрогнув, между моих мольбой обволокнутых глаз. Хочется крикнуть медлительной бабе: - Чего задаетесь? Стоите Дантесом. Скорей, скорей просверлите сквозь кабель пулей любого яда и веса.- Страшнее пуль - оттуда сюда вот, кухаркой оброненное между зевот, проглоченным кроликом в брюхе удава по кабелю, вижу, слово ползет. Страшнее слов - из древнейшей древности, где самку клыком добывали люди еще, ползло из шнура - скребущейся ревности времен троглодитских тогдашнее чудище. А может быть... Наверное, может! Никто в телефон не лез и не лезет, нет никакой троглодичьей рожи. Сам в телефоне. Зеркалюсь в железе. Возьми и пиши ему ВЦИК циркуляры! Пойди - эту правильность с Эрфуртской сверь! Сквозь первое горе бессмысленный, ярый, мозг поборов, проскребается зверь. Что может сделаться с человеком Красивый вид. Товарищи! Взвесьте! В Париж гастролировать едущий летом, поэт, почтенный сотрудник "Известий", царапает стул когтем из штиблета. Вчера человек - единым махом клыками свой размедведил вид я! Косматый. Шерстью свисает рубаха. Тоже туда ж!? В телефоны бабахать!? К своим пошел! В моря ледовитые! Размедвеженье Медведем, когда он смертельно сердится, на телефон грудь на врага тяну. А сердце глубже уходит в рогатину! Течет. Ручьища красной меди. Рычанье и кровь. Лакай, темнота! Не знаю, плачут ли, нет медведи, но если плачут, то именно так. То именно так: без сочувственной фальши скулят, заливаясь ущельной длиной. И именно так их медвежий Бальшин, скуленьем разбужен, ворчит за стеной. Вот так медведи именно могут: недвижно, задравши морду, как те, повыть, извыться и лечь в берлогу, царапая логово в двадцать когтей. Сорвался лист. Обвал. Беспокоит. Винтовки-шишки не грохнули б враз. Ему лишь взмедведиться может такое сквозь слезы и шерсть, бахромящую глаз. * * * * * Протекающая комната Кровать. Железки. Барахло одеяло. Лежит в железках. Тихо. Вяло. Трепет пришел. Пошел по железкам. Простынь постельная треплется плеском. Вода лизнула холодом ногу. Откуда вода? Почему много? Сам наплакал. Плакса. Слякоть. Неправда - столько нельзя наплакать. Чертова ванна! Вода за диваном. Под столом, за шкафом вода. С дивана, сдвинут воды задеваньем, в окно проплыл чемодан. Камин... Окурок... Сам кинул. Пойти потушить. Петушится. Страх. Куда? К какому такому камину? Верста. За верстою берег в кострах. Размыло все, даже запах капустный с кухни всегдашний, приторно сладкий. Река. Вдали берега. Как пусто! Как ветер воет вдогонку с Ладоги! Река. Большая река. Холодина. Рябит река. Я в середине. Белым медведем взлез на льдину, плыву на своей подушке-льдине. Бегут берега, за видом вид. Подо мной подушки лед. С Ладоги дует. Вода бежит. Летит подушка-плот. Плыву. Лихорадюсь на льдине-подушке. Одно ощущенье водой не вымыто: я должен не то под кроватные дужки, не то под мостом проплыть под каким-то. Были вот так же: ветер да я. Эта река!.. Не эта. Иная. Нет, не иная! Было - стоял. Было - блестело. Теперь вспоминаю. Мысль растет. Не справлюсь я с нею. Назад! Вода не выпустит плот. Видней и видней... Ясней и яснее... Теперь неизбежно... Он будет! Он вот!!! Человек из-за 7-ми лет Волны устои стальные моют. Недвижный, страшный, упершись в бока столицы, в отчаянье созданной мною, стоит на своих стоэтажных быках. Небо воздушными скрепами вышил. Из вод феерией стали восстал. Глаза подымаю выше, выше... Вон! Вон - опершись о перила моста... Прости, Нева! Не прощает, гонит. Сжалься! Не сжалился бешеный бег, Он! Он - у небес в воспаленном фоне, прикрученный мною, стоит человек. Стоит. Разметал изросшие волосы. Я уши лаплю. Напрасные мнешь! Я слышу мой, мой собственный голос. Мне лапы дырявит голоса нож. Мой собственный голос - он молит, он просится: - Владимир! Остановись! Не покинь! Зачем ты тогда не позволил мне броситься? С размаху сердце разбить о быки? Семь лет я стою. Я смотрю в эти воды, к перилам прикручен канатами строк. Семь лет с меня глаз эти воды не сводят. Когда ж, когда ж избавления срок? Ты, может, к ихней примазался касте? Целуешь? Ешь? Отпускаешь брюшко? Сам в ихний быт, в их семейное счастье намереваешься пролезть петушком?! Не думай! - Рука наклоняется вниз его. Грозится сухой в подмостную кручу. - Не думай бежать! Это я вызвал. Найду. Загоню. Доконаю. Замучу! Там, в городе, праздник. Я слышу гром его. Так что ж! Скажи, чтоб явились они. Постановленье неси исполкомово. Муку мою конфискуй, отмени. Пока по этой по Невской по глуби спаситель-любовь не придет ко мне, скитайся ж и ты, и тебя не полюбят. Греби! Тони меж домовьих камней! - Спасите! Стой, подушка! Напрасное тщенье. Лапой гребу - плохое весло. Мост сжимается. Невским течением меня несло, несло и несло. Уже я далеко. Я, может быть, за день. За день от тени моей с моста. Но гром его голоса гонится сзади. В погоне угроз паруса распластал. - Забыть задумал невский блеск?! Ее заменишь?! Некем! По гроб запомни переплеск, плескавший в "Человеке".- Начал кричать. Разве это осилите?! Буря басит - не осилить вовек. Спасите! Спасите! Спасите! Спасите! Там на мосту на Неве человек! * * * * * II НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО Фантастическая реальность Бегут берега - за видом вид. Подо мной - подушка-лед. Ветром ладожским гребень завит. Летит льдышка-плот. Спасите! - сигналю ракетой слов. Падаю, качкой добитый. Речка кончилась - море росло. Океан - большой до обиды. Спасите! Спасите!.. Сто раз подряд реву батареей пушечной. Внизу подо мной растет квадрат, остров растет подушечный. Замирает, замирает, замирает гул. Глуше, глуше, глуше... Никаких морей. Я - на снегу. Кругом - версты суши. Суша - слово. Снегами мокра. Подкинут метельной банде я. Что за земля? Какой это край? Грен- лап- люб-ландия? Боль были Из облака вызрела лунная дынка, cтену постепенно в тени оттеня. Парк Петровский. Бегу. Ходынка за мной. Впереди Тверской простыня. А-у-у-у! К Садовой аж выкинул "у"! Оглоблей или машиной, но только мордой аршин в снегу. Пулей слова матершины. "От нэпа ослеп?! Для чего глаза впряжены?! Эй,ты! Мать твою разнэп! Ряженый!" Ах! Да ведь я медведь. Недоразуменье! Надо - прохожим, что я не медведь, только вышел похожим. Спаситель Вон от заставы идет человечек. За шагом шаг вырастает короткий. Луна голову вправила в венчик. Я уговорю, чтоб сейчас же, чтоб в лодке. Это - спаситель! Вид Иисуса. Спокойный и добрый, венчанный в луне. Он ближе. Лицо молодое безусо. Совсем не Исус. Нежней. Юней. Он ближе стал, он стал комсомольцем. Без шапки и шубы. Обмотки и френч. То сложит руки, будто молится. То машет, будто на митинге речь. Вата снег. Мальчишка шел по вате. Вата в золоте - чего уж пошловатей?! Но такая грусть, что стой и грустью ранься! Расплывайся в процыганенном романсе. Романс Мальчик шел, в закат глаза уставя. Был закат непревзойдимо желт. Даже снег желтел в Тверской заставе. Ничего не видя, мальчик шел. Шел, вдруг встал. В шелк рук сталь. С час закат смотрел, глаза уставя, за мальчишкой легшую кайму. Снег, хрустя, разламывал суставы. Для чего? Зачем? Кому? Был вором-ветром мальчишка обыскан. Попала ветру мальчишки записка. Стал ветер Петровскому парку звонить: - Прощайте... Кончаю... Прошу не винить... Ничего не поделаешь До чего ж на меня похож! Ужас. Но надо ж! Дернулся к луже. Залитую курточку стягивать стал. Ну что ж, товарищ! Тому еще хуже - семь лет он вот в это же смотрит с моста. Напялил еле - другого калибра. Никак не намылишься - зубы стучат. Шерстищу с лапищ и с мордищи выбрил. Гляделся в льдину... бритвой луча... Почти, почти такой же самый. Бегу. Мозги шевелят адресами. Во-первых, на Пресню, туда, по задворкам. Тянет инстинктом семейная норка. За мной всероссийские, теряясь точкой, сын за сыном, дочка за дочкой. Всехные родители - Володя! На рождество! Вот радость! Радость-то во!.. - Прихожая тьма. Электричество комната. Сразу - наискось лица родни. - Володя! Господи! Что это? В чем это? Ты в красном весь. Покажи воротник! - Не важно, мама, дома вымою. Теперь у меня раздолье - вода. Не в этом дело. Родные! Любимые! Ведь вы меня любите? Любите? Да? Так слушайте ж! Тетя! Сестры! Мама! Тушите елку! Заприте дом! Я вас поведу... вы пойдете... Мы прямо... сейчас же... все возьмем и пойдем. Не бойтесь - это совсем недалеко - 600 с небольшим этих крохотных верст. Мы будем там во мгновение ока. Он ждет. Мы вылезем прямо на мост. - Володя, родной, успокойся! - Но я им на этот семейственный писк голосков: - Так что ж?! Любовь заменяете чаем? Любовь заменяете штопкой носков? Путешествие с мамой Не вы - не мама Альсандра Альсеевна. Вселенная вся семьею засеяна. Смотрите, мачт корабельных щетина - в Германию врезался Одера клин. Слезайте, мама, уже мы в Штеттине. Сейчас, мама, несемся в Берлин. Сейчас летите, мотором урча, вы: Париж, Америка, Бруклинский мост, Сахара, и здесь с негритоской курчавой лакает семейкой чай негритос. Сомнете периной и волю и камень. Коммуна - и то завернется комом. Столетия жили своими домками и нынче зажили своим домкомом! Октябрь прогремел, карающий, судный. Вы под его огнеперым крылом расставились, разложили посудины. Паучьих волос не расчешешь колом. Исчезни, дом, родимое место! Прощайте! - Отбросил ступеней последок. - Какое тому поможет семейство?! Любовь цыплячья! Любвишка наседок! Пресненские миражи Бегу и вижу - всем в виду кудринскими вышками себе навстречу сам иду с подарками под мышками. Мачт крестами на буре распластан, корабль кидает балласт за балластом. Будь проклята, опустошенная легкость! Домами оскалила скалы далекость. Ни люда, ни заставы нет. Горят снега, и голо. И только из-за ставенек в огне иголки елок. Ногам вперекор, тормозами на быстрые вставали стены, окнами выстроясь. По стеклам тени фигурками тира вертелись в окне, зазывали в квартиры. С Невы не сводит глаз, продрог, стоит и ждет - помогут. За первый встречный за порог закидываю ногу. В передней пьяный проветривал бредни. Стрезвел и дернул стремглав из передней. Зал заливался минуты две: - Медведь, медведь, медведь, медв-е-е-е-е... - Муж Феклы Давидовны со мной и со всеми знкомыми Потом, извертясь вопросительным знаком, хозяин полглаза просунул: - Однако! Маяковский! Хорош медведь! - Пошел хозяин любезностями медоветь: - Пожалуйста! Прошу-с. Ничего - я боком. Нечаянная радость-с, как сказано у Блока. Жена - Фекла Двидна. Дочка, точь-в-точь в меня, видно - семнадцать с половиной годочков. А это... Вы, кажется, знакомы?! - Со страха к мышам ушедшие в норы, из-под кровати полезли партнеры. Усища - к стеклам ламповым пыльники - из-под столов пошли собутыльники. Ползут с-под шкафа чтецы, почитатели. Весь безлицый парад подсчитать ли? Идут и идут процессией мирной. Блестят из бород паутиной квартирной. Все так и стоит столетья, как было. Не бьют - и не тронулась быта кобыла. Лишь вместо хранителей духов и фей ангел-хранитель - жилец в галифе. Но самое страшное: по росту, по коже одеждой, сама походка моя! - в одном узнал - близнецами похожи - себя самого - сам я. С матрацев, вздымая постельные тряпки, клопы, приветствуя, подняли лапки. Весь самовар рассиялся в лучики - хочет обнять в самоварные ручки. В точках от мух веночки с обоев венчают голову сами собою. Взыграли туш ангелочки-горнисты, пророзовев из иконного глянца. Исус, приподняв венок тернистый, любезно кланяется. Маркс, впряженный в алую рамку, и то тащил обывательства лямку. Запели птицы на каждой на жердочке, герани в ноздри лезут из кадочек. Как были сидя сняты на корточках, радушно бабушки лезут из карточек. Раскланялись все, осклабились враз; кто басом фразу, кто в дискант дьячком. - С праздничком! С праздничком! С праздничком! С праздничком! нич- С праз- ком! - Хозяин то тронет стул, то дунет, сам со скатерти крошки вымел. - Да я не знал!.. Да я б накануне... Да, я думаю, занят... Дом... Со своими... * * * * * Бессмысленные просьбы Мои свои?! Д-а-а-а - это особы. Их ведьма разве сыщет на венике! Мои свои с Енисея да с Оби идут сейчас, следят четвереньки. Какой мой дом?! Сейчас с него. Подушкой-льдом плыл Невой - мой дом меж дамб стал льдом, и там... Я брал слова то самые вкрадчивые, то страшно рыча, то вызвоня лирово. От выгод - на вечную славу сворачивал, молил, грозил, просил, агитировал. - Ведь это для всех... для самих... для вас же... Ну, скажем, "Мистерия" - ведь не для себя ж?! Поэт там и прочее... Ведь каждому важен... Не только себе ж - ведь не личная блажь... Я, скажем, медведь, выражаясь грубо... Но можно стихи... Ведь сдирают шкуру?! Подкладку из рифм поставишь - и шуба!.. Потом у камина... там кофе... курят... Дело пустяшно: ну, минут на десять... Но нужно сейчас, пока не поздно... Похлопать может... Сказать - надейся!.. Но чтоб теперь же... чтоб это серьезно...- Слушали, улыбаясь, именитого скомороха. Катали по столу хлебные мякиши. Слова об лоб и в тарелку - горохом. Один расчувствовался, вином размягший: - Поооостой... поооостой... Очень даже и просто. Я пойду!.. Говорят, он ждет... на мосту... Я знаю... Это на углу Кузнецкого моста. Пустите! Ну-кося! - По углам - зуд: - Наззз-ю-зззюкался! Будет ныть! Поесть, попить, попить,поесть - и за 66! Теорию к лешему! Нэп - практика. Налей, нарежь ему. Футурист, налягте-ка! - Ничуть не смущаясь челюстей целостью, пошли греметь о челюсть челюстью. Шли из артезианских прорв меж рюмкой слова поэтических споров. В матрац, поздоровавшись, влезли клопы. На вещи насела столетняя пыль. А тот стоит - в перила вбит. Он ждет, он верит: скоро! Я снова лбом, я снова в быт вбиваюсь слов напором. Опять атакую и вкривь и вкось. Но странно: слова проходят насквозь. Необычайное Стихает бас в комариные трельки. Подбитые воздухом, стихли тарелки. Обои, стены блекли... блекли... Тонули в серых тонах офортовых. Со стенки на город разросшийся Беклин Москвой расставил "Остров мертвых". Давным-давно. Подавно - теперь. И нету проще! Вон в лодке, скутан саваном, недвижный перевозчик. Не то моря, не то поля - их шорох тишью стерт весь. А за морями - тополя возносят в небо мертвость. Что ж - ступлю! И сразу тополи сорвались с мест, пошли, затопали. Тополи стали спокойствия мерами, ночей сторожами, милиционерами. Расчетверившись, белый Харон стал колоннадой почтамтских колонн. Деваться некуда Так с топором влезают в сон, обметят спящелобых - и сразу исчезает все, и видишь только обух. Так барабаны улиц в сон войдут, и сразу вспомнится, что вот тоска и угол вон, за ним она - виновница. Прикрывши окна ладонью угла, стекло за стеклом вытягивал с краю. Вся жизнь на карты окон легла. Очко стекла - и я проиграю. Арап - миражей шулер - по окнам разметил нагло веселия крап. Колода стекла торжеством яркоогним сияет нагло у ночи из лап. Как было раньше - вырасти б, стихом в окно влететь. Нет, никни к стенной сырости. И стих и дни не те. Морозят камни. Дрожь могил. И редко ходят веники. Плевками, снявши башмаки, вступаю на ступеньки. Не молкнет в сердце боль никак, кует к звену звено. Вот так, убив, Раскольников пришел звенеть в звонок. Гостье идет по лестнице... Ступеньки бросил - стенкою. Стараюсь в стенку вплесниться и слышу - струны тенькают. Быть может, села вот так невзначай она. Лишь для гостей, для широких масс. А пальцы сами в пределе отчаянья ведут бесшабашье, над горем глумясь. Друзья А вороны гости?! Дверье крыло раз сто по бокам коридора исхлопано. Горлань горланья, оранья орло ко мне доплеталось пьяное допьяна. Полоса щели. Голоса еле: "Аннушка - ну и румянушка!" Пироги... Печка... Шубу... Помогает... С плечика... Сглушило слова уанстепным темпом, и снова слова сквозь темп уанстепа: "Что это вы так развеселились? Разве?!" Слились... Опять полоса осветила фразу. Слова непонятны - особенно сразу. Слова так (не то чтоб со зла): "Один тут сломал ногу, так вот веселимся, чем бог послал, танцуем себе понемногу". Да, их голоса. Знакомые выкрики. Застыл в узнаванье, расплющился, нем, фразы крою по выкриков выкройке. Да - это они - они обо мне. Шелест. Листают, наверное, ноты. "Ногу, говорите? Вот смешно-то!" И снова в тостах стаканы исчоканы, и сыплют стеклянные искры из щек они. И снова пьяное: "Ну и интересно! Так, говорите, пополам и треснул?" "Должен огорчить вас, как ни грустно, не треснул, говорят, а только хрустнул". И снова хлопанье двери и карканье, и снова танцы, полами исшарканные. И снова стен раскаленные степи под ухом звенят и вздыхают в тустепе. Только б не ты Стою у стенки. Я не я. Пусть бредом жизнь смололась. Но только б, только б не ея невыносимый голос! Я день, я год обыденщине предал, я сам задыхался от этого бреда. Он жизнь дымком квартирошным выел. Звал: решись с этажей в мостовые! Я бегал от зова разинутых окон, любя убегал. Пускай однобоко, пусть лишь стихом, лишь шагами ночными - строчишь, и становятся души строчными, и любишь стихом, а в прозе немею. Ну вот, не могу сказать, не умею. Но где, любимая, где, моя милая, где - в песке! - любви моей изменил я? Здесь каждый звук, чтоб признаться, чтоб кликнуть. А только из песни - ни слова не выкинуть. Вбегу на трель, на гаммы. В упор глазами в цель! Гордясь двумя ногами, Ни с места! - крикну.- Цел! - Скажу: - Смотри, даже здесь, дорогая, стихами громя обыденщины жуть, имя любимое оберегая, тебя в проклятьях моих обхожу. Приди, разотзовись на стих. Я, всех оббегав,- тут. Теперь лишь ты могла б спасти. Вставай! Бежим к мосту! - Быком на бойне под удар башку мою нагнул. Сборю себя, пойду туда. Секунда - и шагну. * * * * * Шагание стиха Последняя самая эта секунда, секунда эта стала началом, началом невероятного гуда. Весь север гудел. Гудения мало. По дрожи воздушной, по колебанью догадываюсь - оно над Любанью. По холоду, по хлопанью дверью догадываюсь - оно над Тверью. По шуму - настежь окна раскинул - догадываюсь - кинулся к Клину. Теперь грозой Разумовское залил. На Николаевском теперь на вокзале. Всего дыхание одно, а под ногой ступени пошли, поплыли ходуном, вздымаясь в невской пене. Ужас дошел. В мозгу уже весь. Натягивая нервов строй, разгуживаясь все и разгуживаясь, взорвался, пригвоздил: - Стой! Я пришел из-за семи лет, из-за верст шести ста, пришел приказать: Нет! Пришел повелеть: Оставь! Оставь! Не надо ни слова, ни просьбы. Что толку - тебе одному удалось бы?! Жду, чтоб землей обезлюбленной вместе, чтоб всей мировой человечьей гущей. Семь лет стою, буду и двести стоять пригвожденный этого ждущий. У лет на мосту на презренье, на смех, земной любви искупителем значась, должен стоять, стою за всех, за всех расплачусь, за всех расплачусь. Ротонда Стены в тустепе ломались на три, нa четверть тона ломались, на сто... Я, стариком, на каком-то Монмартре лезу - стотысячный случай - на стол. Давно посетителям осточертело. Знают заранее все, как по нотам: буду звать (новое дело!) куда-то идти, спасать кого-то. В извинение пьяной нагрузки хозяин гостям объясняет: - Русский! - Женщины - мяса и тряпок вязанки - смеются, стащить стараются за ноги: "Не пойдем. Дудки! Мы - проститутки". Быть Сены полосе б Невой! Грядущих лет брызгой хожу по мгле по Сеновой всей нынчести изгой. Саженный, обсмеянный, саженный, битый, в бульварах ору через каски военщины; - Под красное знамя! Шагайте! По быту! Сквозь мозг мужчины! Сквозь сердце женщины! - Сегодня гнали в особенном раже. Ну и жара же! Полусмерть Надо немного обветрить лоб. Пойду, пойду, куда ни вело б. Внизу свистят сержанты-трельщики. Тело с панели уносят метельщики. Рассвет. Подымаюсь сенскою сенью, синематографской серой тенью. Вот - гимназистом смотрел их с парты - мелькают сбоку Франции карты. Воспоминаний последним током тащился прощаться к странам Востока. Случайная станция С разлету ованулся - и стал, и на мель. Лохмотья мои зацепились штанами. Ощупал - скользко, луковка точно. Большое очень. Испозолочено. Под луковкой колоколов завыванье. Вечер зубцы стенные выкаймил. На Иване я Великом. Вышки кремлевские пиками. Московские окна видятся еле. Весело. Елками зарождествели. В ущелья кремлевы волна ударяла: то песня, то звона рождественский вал. С семи холмов, низвергаясь Дарьялом, бросала Тереком праздник Москва. Вздымается волос. Лягушкою тужусь. Боюсь - оступлюсь на одну только пядь, и этот старый рождественский ужас меня по Мясницкой закружит опять. Повторение пройденного Руки крестом, крестом на вершине, ловлю равновесие, страшно машу. Густеет ночь, не вижу в аршине. Луна. Подо мною льдистый Машук. Никак не справлюсь с моим равновесием, как будто с Вербы - руками картонными. Заметят. Отсюда виден весь я. Смотрите - Кавказ кишит Пинкертонами. Заметили. Всем сообщили сигналом. Любимых, друзей человечьи ленты со всей вселенной сигналом согнало. Спешат рассчитаться, идут дуэлянты. Щетинясь, щерясь еще и еще там... Плюют на ладони. Ладонями сочными, руками, ветром, нещадно, без счета в мочалку щеку истрепали пощечинами. Пассажи - перчаточных лавок початки, дамы, духи развевая паточные, снимали, в лицо швыряли перчатки, швырялись в лицо магазины перчаточные. Газеты, журналы, зря не глазейте! На помощь летящим в морду вещам ругней за газетиной взвейся газетина. Слухом в ухо! Хватай, клевеща! И так я калека в любовном боленье. Для ваших оставьте помоев ушат. Я вам не мешаю. К чему оскорбленья! Я только стих, я только душа. А снизу: - Нет! Ты враг наш столетний. Один уж такой попался - гусар! Понюхай порох, свинец пистолетный. Рубаху враспашку! Не празднуй труса! - Последняя смерть Хлеще ливня, грома бодрей, бровь к брови, ровненько, со всех винтовок, со всех батарей, с каждого маузера и браунинга, с сотни шагов, с десяти, с двух, в упор - за зарядом заряд. Станут, чтоб перевесть дух, и снова свинцом сорят. Конец ему! В сердце свинец! Чтоб не было даже дрожи! В конце концов - всему конец. Дрожи конец тоже. То, что осталось Окончилась бойня. Веселье клокочет. Смакуя детали, разлезлись шажком. Лишь на Кремле поэтовы клочья сияли по ветру красным флажком. Да небо по-прежнему лирикой звездится. Глядит в удивленье небесная звездь - затрубадурила Большая Медведица. Зачем? В королевы поэтов пролезть? Большая, неси по векам-Араратам сквозь небо потопа ковчегом-ковшом! С борта звездолетом медведьинским братом горланю стихи мирозданию в шум, Скоро! Скоро! Скоро! В пространство! Пристальней! Солнце блестит горы. Дни улыбаются с пристани. * * * * * ПРОШЕНИЕ НА ИМЯ...... Прошу вас, товарищ химик, заполните сами! Пристает ковчег. Сюда лучами! Пристань. Эй! Кидай канат ко мне! И сейчас же ощутил плечами тяжесть подоконничьих камней. Солнце ночь потопа высушило жаром. У окна в жару встречаю день я. Только с глобуса - гора Килиманджаро. Только с карты африканской - Кения. Голой головою глобус. Я над глобусом от горя горблюсь. Мир хотел бы в этой груде горя настоящие облапить груди-горы. Чтобы с полюсов по всем жильям лаву раскатил, горящ и каменист, так хотел бы разрыдаться я, медведь-коммунист. Столбовой отец мой дворянин, кожа на моих руках тонка. Может, я стихами выхлебаю дни, и не увидав токарного станка. Но дыханием моим, сердцебиеньем, голосом, каждым острием вздыбленного в ужас волоса, дырами ноздрей, гвоздями глаз, зубом, исскрежещенным в звериный лязг, ежью кожи, гнева брови сборами, триллионом пор, дословно - всеми порами в осень, в зиму, в весну, в лето, в день, в сон не приемлю, ненавижу это все. Все, что в нас ушедшим рабьим вбито, все, что мелочинным роем оседало и осело бытом даже в нашем краснофлагом строе. Я не доставлю радости видеть, что сам от заряда стих. За мной не скоро потянете об упокой его душу таланте. Меня из-за угла ножом можно. Дантесам в мой не целить лоб. Четырежды состарюсь - четырежды омоложенный, до гроба добраться чтоб. Где б ни умер, умру поя. В какой трущобе ни лягу, знаю - достоин лежать я с легшими под красным флагом. Но за что ни лечь - смерть есть смерть. Страшно - не любить, ужас - не сметь. За всех - пуля, за всех - нож. А мне когда? А мне-то что ж? В детстве, может, на самом дне, десять найду сносных дней. А то, что другим?! Для меня б этого! Этого нет. Видите - нет его! Верить бы в загробь! Легко прогулку пробную. Стоит только руку протянуть - пуля мигом в жизнь загробную начертит гремящий путь. Что мне делать, если я вовсю, всей сердечной мерою, в жизнь сию, сей мир верил, верую. Вера Пусть во что хотите жданья удлинятся - вижу ясно, ясно до галлюцинаций. До того, что кажется - вот только с этой рифмой развяжись, и вбежишь по строчке в изумительную жизнь. Мне ли спрашивать - да эта ли? Да та ли?! Вижу, вижу ясно, до деталей. Воздух в воздух, будто камень в камень, недоступная для тленов и прошений, рассиявшись, высится веками мастерская человечьих воскрешений. Вот он, большелобый тихий химик, перед опытом наморщил лоб. Книга - "Вся земля",- выискивает имя. Век двадцатый. Воскресить кого б? - Маяковский вот... Поищем ярче лица - недостаточно поэт красив.- Крикну я вот с этой, с нынешней страницы: - Не листай страницы! Воскреси! Надежда Сердце мне вложи! Кровищу - до последних жил. в череп мысль вдолби! Я свое, земное, не дожил, на земле свое не долюбил. Был я сажень ростом. А на что мне сажень? Для таких работ годна и тля. Перышком скрипел я, в комнатенку всажен, вплющился очками в комнатный футляр. Что хотите, буду делать даром - чистить, мыть, стеречь, мотаться, месть. Я могу служить у вас хотя б швейцаром. Швейцары у вас есть? Был я весел - толк веселым есть ли, если горе наше непролазно? Нынче обнажают зубы если, только чтоб хватить, чтоб лязгнуть. Мало ль что бывает - тяжесть или горе... Позовите! Пригодится шутка дурья. Я шарадами гипербол, аллегорий буду развлекать, стихами балагуря. Я любил... Не стоит в старом рыться. Больно? Пусть... Живешь и болью дорожась. Я зверье еще люблю - у вас зверинцы есть? Пустите к зверю в сторожа. Я люблю зверье. Увидишь собачонку - тут у булочной одна - сплошная плешь, - из себя и то готов достать печенку. Мне не жалко, дорогая, ешь! Любовь Может, может быть, когда-нибудь, дорожкой зоологических аллей и она - она зверей любила - тоже ступит в сад, улыбаясь, вот такая, как на карточке в столе. Она красивая - ее, наверно, воскресят. Ваш тридцатый век обгонит стаи сердце раздиравших мелочей. Нынче недолюбленное наверстаем звездностью бесчисленных ночей. Воскреси хотя б за то, что я поэтом ждал тебя, откинул будничную чушь! Воскреси меня хотя б за это! Воскреси - свое дожить хочу! Чтоб не было любви - служанки замужеств, похоти, хлебов. Постели прокляв, встав с лежанки, чтоб всей вселенной шла любовь. Чтоб день, который горем старящ, не христарадничать, моля. Чтоб вся на первый крик: - Товарищ! - оборачивалась земля. Чтоб жить не в жертву дома дырам. Чтоб мог в родне отныне стать отец, по крайней мере, миром, землей, по крайней мере,- мать. 1923

серебро с золотыми накладками украина купи кусочек женского счастья
гостевая книга admin@v-mayakovsky.com наверх