Стихотворения 1920-1925 годов


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ! 

Я знаю -
не герои
низвергают революций лаву.
Сказка о героях -
интеллигентская чушь!
Но кто ж
удержится,
чтоб славу
нашему не воспеть Ильичу?
Ноги без мозга - вздорны.
Без мозга
рукам нет дела.
Металось
во все стороны
мира безголовое тело.
Нас
продавали на вырез.
Военный вздымался вой.
Когда
над миром вырос
Ленин
огромной головой.
И земли
сели на оси.
Каждый вопрос - прост.
И выявилось
два
в хаосе
мира
во весь рост.
Один -
животище на животище.
Другой -
непреклонно скалистый -
влил в миллионы тыщи.
Встал
горой мускулистой.

Теперь
не промахнемся мимо.
Мы знаем кого - мети!
Ноги знают,
чьими
трупами
им идти.

Нет места сомненьям и воям.
Долой улитье -"подождем"!
Руки знают,
кого им
крыть смертельным дождем.
Пожарами землю дымя,
везде,
где народ испленен,
взрывается
бомбой
имя:
Ленин!
Ленин!
Ленин!

И это -
не стихов вееру
обмахивать юбиляра уют.-
Я
в Ленине
мира веру
славлю
и веру мою.

Поэтом не быть мне бы,
если б
не это пел -
в звездах пятиконечных небо
безмерного свода РКП.

1920


НЕОБЫЧАЙНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ,
БЫВШЕЕ С ВЛАДИМИРОМ МАЯКОВСКИМ
       ЛЕТОМ НА ДАЧЕ
    
 (Пушкино, Акулова гора, дача Румянцева,
27 верст по Ярославской жел. дор.)

В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла -
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы -
деревней был,
кривился крыш корою.
А за деревнею -
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце ало.
И день за днем
ужасно злить
меня
вот это
стало.
И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
"Слазь!
довольно шляться в пекло!"
Я крикнул солнцу:
"Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут - не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!"
Я крикнул солнцу:
"Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!"
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Хочу испуг не показать -
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,
ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
"Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт, варенье!"
Слеза из глаз у самого -
жара с ума сводила,
но я ему -
на самовар:
"Ну что ж,
садись, светило!"
Черт дернул дерзости мои
орать ему,-
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь - не вышло б хуже!
Но странная из солнца ясь
струилась,-
и степенность
забыв,
сижу, разговорись
с светилом постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
"Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко?
- Поди, попробуй!-
А вот идешь -
взялось идти,
идешь - и светишь в оба!"
Болтали так до темноты -
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На "ты"
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
"Ты да я,
нас, товарищ, двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты - свое,
стихами".
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма -
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг - я
во всю светаю мочь -
и снова день трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить -
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой -
и солнца!

1920



РАССКАЗ ПРО ТО, КАК КУМА
О ВРАНГЕЛЕ ТОЛКОВАЛА ВЕЗ ВСЯКОГО УМА 

   Старая, но полезная история

Врангель прет.
Отходим мы.
Врангелю удача.
На базаре
две кумы,
вставши в хвост, судачат!
- Кум сказал,-
а в ем ума -
я-то куму верю,-
что барон-то,
слышь, кума,
меж Москвой и Тверью.
Чуть не даром
          все
в Твери
стало продаваться.
Пуд крупчатки...
		- Ну,
                не ври!-
пуд за рупь за двадцать.
- А вина, скажу я вам!
Дух над Тверью водочный.
Пьяных
	лично
		по домам
водит околоточный.
Влюблены в барона власть
левые и правые.
Ну, не власть, а прямо сласть,
просто - равноправие.

Встали, ртом ловя ворон.
Скоро ли примчится?
Скоро ль будет царь-барон
и белая мучица?

Шел волшебник мимо их.
- На,- сказал он бабе,-
скороходы-сапоги,
к Врангелю зашла бы!-
Вмиг обувшись,
                шага в три
в Тверь кума на это.
Кум сбрехнул ей:
		во Твери
власть стоит Советов.
Мчала баба суток пять,
рвала юбки в ветре,
чтоб баронский
		увидать
флаг
    на Ай-Петри.
Разогнавшись с дальних стран,
удержаться силясь,
баба
    прямо
         в ресторан
в Ялте опустилась.
В "Гранд-отеле"
		семгу жрет
Врангель толсторожий.
Разевает баба рот
на рыбешку тоже.
Метрдотель
	желанья те
зрит -
      и на подносе
ей
саженный метрдотель
карточку подносит.

Все в копеечной цене.
Съехал сдуру разум.
Молвит баба:
            - Дайте мне
всю программу разом!-

От лакеев мчится пыль.
Прошибает пот их.
Мчат котлеты и супы,
вина и компоты.
Уж из глаз еда течет
у разбухшей бабы!
Наконец-то
          просит счет
бабин голос слабый.
Вся собралась публика.
Стали щелкать счеты.
Сто четыре рублика
выведено в счете.
Что такая сумма ей?!
Даром!
С неба манна.
Двести вынула рублей
баба из кармана.

Отскочил хозяин.
- Нет!-
(Бледность мелом в роже.)
Наш-то рупь не в той цене,
наш в миллион дороже.-

Завопил хозяин лют:
- Знаешь разницу валют?!
Беспортошных нету тут,
генералы тута пьют!-
Возопил хозяин в яри:
- Это, тетка, что же!
Этак
каждый пролетарий
жрать захочет тоже.
- Будешь знать, как есть и пить!-
все завыли в злости.
Стал хозяин тетку бить,
метрдотель
и гости.

Околоточный
на шум
прибежал из части.
Взвыла баба:
- Ой,
прошу,
защитите, власти! -
Как подняла власть сия
с шпорой сапожища...
Как полезла
мигом
вся
вспять
из бабы пища.

- Много,- молвит,- благ в Крыму
только для буржуя,
а тебя,
мою куму,
в часть препровожу я.-

Влезла
тетка
в скороход
пред тюремной дверью,
как задала тетка ход -
в Эрэсэфэсэрью.

Бабу видели мою,
наши обыватели?
Не хотите
в том раю
сами побывать ли?!

1920



ГЕЙНЕОБРАЗНОЕ 

Молнию метнула глазами:
"Я видела -
с тобой другая.
Ты самый низкий,
ты подлый самый..."-
И пошла,
и пошла,
и пошла, ругая.
Я ученый малый, милая,
громыханья оставьте ваши.
Если молния меня не убила -
то гром мне,
ей-богу, не страшен.

1920




       * * *

Портсигар в траву
ушел на треть.
И как крышка
блестит
наклонились смотреть
муравьишки всяческие и травишка.
Обалдело дивились
выкрутас монограмме,
дивились сиявшему серебром
полированным,
не стоившие со своими морями и горами
перед делом человечьим
ничего ровно.
Было в диковинку,
слепило зрение им,
ничего не видевшим этого рода.
А портсигар блестел
в окружающее с презрением:
- Эх, ты, мол,
природа!

1920



ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЧКА ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ 
    
Слава тебе, краснозвездный герой!
Землю  кровью вымыв,
во славу коммуны,
к горе за горой
шедший  твердынями Крыма.
Они  проползали танками рвы,
выпятив пушек шеи,- 
телами рвы заполняли вы,
по трупам перейдя перешеек.
Они
за окопами взрыли окоп,
хлестали свинцовой рекою,- 
а вы
отобрали у них Перекоп
чуть не голой рукою.
Не только тобой завоеван Крым
и белых разбита орава,- 
удар твой двойной:
завоевано им
трудиться великое право.
И  если
в солнце жизнь суждена
за этими днями хмурыми,
мы знаем - 
вашей отвагой она
взята в перекопском штурме.
В одну благодарность сливаем слова
тебе,
краснозвездная лава.
Во веки веков, товарищи,
вам - 
слава, слава,слава!

1920 - 1921


О ДРЯНИ 

Слава, Слава, Слава героям!!!

Впрочем,
им
довольно воздали дани.
Теперь
поговорим
о дряни.
Утихомирились бури революционных лон.
Подернулась тиной советская мешанина.
И  вылезло
из-за спины РСФСР
мурло
мещанина,

(Меня  не поймаете на слове,
я вовсе не против мещанского сословия.
Мещанам
без различия классов и сословий
мое славословие.)

Со всех необъятных российских нив,
с первого дня советского рождения
стеклись они,
наскоро оперенья переменив,
и засели во все учреждения.

Намозолив от пятилетнего сидения зады,
крепкие, как умывальники,
живут и поныне
тише воды.
Свили уютные кабинеты и спаленки.

И вечером
та или иная мразь,
на жену,
за пианином обучающуюся, глядя,
говорит,
от самовара разморясь:
"Товарищ Надя!

К празднику прибавка - 
24 тыщи.
Тариф.
Эх,
и заведу я себе
тихоокеанские галифища,
чтоб из штанов
выглядывать,
как коралловый риф!"
А Надя:
"И мне с эмблемами платья.
Без серпа и молота не покажешься в свете!
В чем
сегодня
буду фигурять я
на балу в Реввоенсовете?!"
На стенке Маркс.
Рамочка ала.
На "Известиях" лежа, котенок греется.
А из-под потолочка
верещала
оголтелая канареица.

Маркс со стенки смотрел, смотрел...
И вдруг
разинул рот,
да как заорет:
"Опутали революцию  обывательщины нита
Страшнее Врангеля обывательский быт.
Скорее
головы канарейкам сверните - 
чтоб коммунизм
канарейками не был побит!"

1920 - 1921





ДВА НЕ СОВСЕМ ОБЫЧНЫХ СЛУЧАЯ 

Ежедневно
как вол жуя,
стараясь за строчки драть,- 
я
не стану писать про Поволжье:
про ЭТО - 
страшно врать.
Но я голодал,
и тысяч лучше я
знаю проклятое слово - "голодные!".
Вот два,
не совсем обычные, случая,
на ненависть к голоду самые годные.

Первый - 
Кто из петербуржцев
забудет 18-й год?1
Над дохлым лошадьем вороны кружатся.
Лошадь за лошадью падает на лед.
Заколачиваются улицы ровные.

Хвостом виляя,
ка перекрестках
собаки дрессированные
просили милостыню, визжа и лая.
Газетам писать не хватало духу - 
но это ж передавалось изустно:
старик
удушил
жену-старуху
и ел частями.
Злился - 
невкусно.
Слухи такие
и мрущим от голода,
и сытым сумели глотки свесть.
Из каждой поры огромного города
росло ненасытное желание есть.
От слухов и голода двигаясь еле,
раз
сам я,
с голодной тоской,
остановился у витрины Эйлерса - 
цветочный магазин на углу Морской.
Малы - аж не видно! - цветочные точки,
нули ж у цен
необъятны длиною!
По булке, должно быть, в любом лепесточке,
И вдруг,
смотрю,
меж витриной и мною - 
фигурка человечья.
Идет и валится.
У фигурки конская голова.
Идет.
И в собственные ноздри
пальцы
воткнула.
Три или два.
Глаза открытые мухи обсели,
а сбоку
жила из шеи торчала
Из жилы
капли по улицам сеялись
и стыли черно, кровенея сначала.
Смотрел и смотрел на ползущую тень я,
дрожа от сознанья невыносимого,
что полуживотное это - 
виденье! - 
что это
людей вымирающих  символ.
От этого ужаса я - на попятный.
Ищу  машинально чернеющий след.
И к туше лошажьей приплелся по пятнам.
Где ж голова?
Головы и нет!
А возле
с каплями крови присохлой,
блестел вершок перочинного ножичка - 
должно быть,
тот
работал над дохлой
и толстую шею кромсал понемножечко.
Я понял:
не символ,
стихом позолоченный,
людская
реальная тень прошагала.
Быть может,
завтра вот так же точно
я здесь заработаю, скалясь шакалом.
Второй. - 
Из мелочи выросло в это.
Май стоял.
Позапрошлое лето.
Весною ширишь ноздри и рот,
ловя бульваров дыханье липовое.
Я голодал,
и с другими
в черед
встал у бывшей кофейни Филиппова я.
Лет пять, должно быть, не был там,
а память шепчет еле:
"Тогда
в кафе
журчал фонтан
и плавали форели".
Вздуваемый памятью рос аппетит;
какой ни на есть,
но по крайней мере - 
обед.
Как медленно время летит!
И вот
я втиснут в кафейные двери.
Сидели
с селедкой во рту и в посуде,
в селедке рубахи,
и воздух в селедке.
На черта ж весна,
если с улиц
люди
от лип
сюда влипают все-таки!
Едят,
дрожа от голода голого,
вдыхают радостью душище едкий,
а нищие молят:
подайте головы.
Дерясь, получают селедок объедки.

Кто б вспомнил народа российского имя,
когда б не бросали хребты им в горсточки?!
Народ бы российский
сегодня же вымер,
когда б не нашлось у селедки косточки.
От мысли от этой
сквозь грызшихся кучку,
громя кулаком по ораве зверьей,
пробился,
схватился,
дернул за ручку - 
и выбег,
селедкой обмазан - 
об двери.

Не знаю,
душа пропахла,
рубаха ли,
какими водами дух этот смою?
Полгода
звезды селедкою пахли,
лучи рассыпая гнилой чешуею).
Пускай,
полусытый,
доволен я нынче:
так, может, и кончусь, голод не видя,- 
к нему я
ненависть в сердце вынянчил,
превыше всего его ненавидя.
Подальше прочую чушь забрось,
когда человека голодом сводит.
Хлеб!- 
вот это земная ось:
на ней вертеться и нам и свободе.
Пусть  бабы баранки на Трубной нижут
и ситный лари Смоленского ломит,- 
я день и ночь Поволжье вижу,
солому жующее, лежа в соломе.

Трубите ж о голоде в уши Европе!
Делитесь и те, у кого немного!
Крестьяне,
ройте пашен окопы!
Стреляйте в него
мешками налога!
Гоните стихом!
Тесните пьесой!
Вперед врачей целебных взводы!
Давите его дымовою завесой!
В атаку, фабрики!
В ногу, заводы!
А если
воплю голодных не внемлешь,- 
чужды чужие голод и жажда вам,- 
он
завтра
нагрянет на наши земли ж
и встанет здесь
за спиною у каждого!

1921


СТИХОТВОРЕНИЕ О МЯСНИЦКОЙ, О БАБЕ 
И О ВСЕРОССИЙСКОМ МАСШТАБЕ 

Сапоги почистить - 1 000 000.
Состояние!

Раньше б дом купил - 
и даже неплохой.

Привыкли к миллионам.
Даже до луны расстояние
советскому жителю кажется чепухой.

Дернул меня черт
писать один отчет.
"Что это такое?" - 
спрашивает с тоскою
машинистка.
Ну, что отвечу ей?!
Черт его знает, что это такое,
если сзади
у него
тридцать семь нулей.
Недавно уверяла одна дура,
что у нее
тридцать девять тысяч семь сотых температура.
Так привыкли к этаким числам,
что меньше сажени число и не мыслим.
И нам,
если мы на митинге ревем,
рамки арифметики, разумеется, узки -
все разрешаем в масштабе мировом.
В крайнем случае - масштаб общерусский.
"Электрификация?!" - масштаб всероссийский.
"Чистка!" - во всероссийском масштабе.
Кто-то
даже,
чтоб избежать переписки,
предлагал - 
сквозь землю
до Вашингтона кабель.

Иду.
Мясницкая.
Ночь глуха.
Скачу трясогузкой с ухаба на ухаб.
Сзади с тележкой баба.
С вещами
на Ярославский
хлюпает по ухабам.
Сбивают ставшие в хвост на галоши;
то грузовик обдаст,
то лошадь,
Балансируя
 - четырехлетний навык! - 
тащусь меж канавищ,
канав,
канавок.
И то
- на лету вспоминая маму - 
с размаху
у почтамта
плюхаюсь  в  яму.
На меня тележка.
На тележку баба.
В грязи ворочаемся с боку на бок.
Что бабе масштаб грандиозный наш?!
Бабе грязью обдало рыло,
и баба,
взбираясь с этажа на этаж,
сверху
и меня
и власти крыла.
Правдив и свободен мой вещий язык
и с волей советскою дружен,
но, натолкнувшись на эти низы,
даже я запнулся, сконфужен.
Я
на сложных агитвопросах рос,
а вот
не могу объяснить бабе,
почему это
о грязи
на Мясницкой
вопрос
никто не решает в общемясницком масштабе?!

1921




ПРИКАЗ № 2 АРМИИ ИСКУССТВ 

Это вам - 
упитанные баритоны - 
от Адама
до наших лет,
потрясающие театрами именуемые притоны
ариями Ромеов и Джульетт.

Это вам - 
пентры,
раздобревшие как кони,
жрущая и ржущая  России краса,
прячущаяся мастерскими,
по-старому драконя
цветочки и телеса.
Это вам - 
прикрывшиеся листиками мистики,
лбы морщинками изрыв - 
футуристики,
имажинистики,
акмеистики,
запутавшиеся в паутине рифм.
Это вам - 
на растрепанные сменившим
гладкие прически,
на лапти - лак,
пролеткультцы,
кладущие заплатки
на вылинявший пушкинский фрак.
Это вам - 
пляшущие, в дуду дующие,
и открыто предающиеся,
и грешащие тайком,
рисующие себе грядущее
огромным академическим пайком.
Вам говорю
я - 
гениален я или не гениален,
бросивший безделушки
и работающий в Росте,
говорю вам - 
пока вас прикладами не прогнали:
Бросьте!

Бросьте!
Забудьте,
плюньте
и на рифмы,
и на арии,
и на розовый куст,
и на прочие мелехлюндии
из арсеналов искусств.
Кому  это интересно,
что - "Ах, вот бедненький!
Как  он любил
и каким он был несчастным..."?
Мастера,
а не длинноволосые проповедники
нужны  сейчас нам.
Слушайте!
Паровозы стонут,
дует в щели и в пол:
"Дайте уголь с Дону!
Слесарей,
механиков в депо!"

У каждой реки на истоке,
лежа с дырой в боку,
пароходы провыли доки:
"Дайте нефть из Баку!"
Пока канителим, спорим,
смысл сокровенный ища:
"Дайте нам новые формы!"- 
несется вопль по вещам.

Нет дураков,
ждя, что выйдет из уст его,
стоять перед "маэстрами" толпой разинь.

Товарищи,
дайте новое искусство - 
такое,
чтобы выволочь республику из грязи.

1921



ПРОЗАСЕДАВШИЕСЯ 

Чуть ночь превратится в рассвет,
вижу каждый день я:
кто в глав,
кто в ком,
кто в полит,
кто в просвет,
расходится народ в учрежденья.
Обдают  дождем дела бумажные,
чуть войдешь в здание;
отобрав с полсотни - 
самые важные! - 
служащие  расходятся на заседания.
Заявишься:
"Не могут ли аудиенцию дать?
Хожу  со времени она".- 
"Товарищ Иван Ваныч ушли заседать - 
объединение Тео и Гукона".

Исколесишь сто лестниц.
Свет не мил.
Опять:
"Через час велели прийти вам.
Заседают:
покупка склянки чернил
Губкооперативом".

Через час:
ни секретаря,
ни секретарши нет - 
голо!
Все до 22-х лет
на заседании комсомола.

Снова взбираюсь, глядя на ночь,
на верхний этаж семиэтажного дома.
"Пришел товарищ Иван Ваныч?" - 
"На заседании
А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома".

Взъяренный,
на заседание
врываюсь лавиной,
дикие проклятья дорогой изрыгая.
И вижу:
сидят людей половины.
О дьявольщина!
Где же половина другая?
"Зарезали!
Убили!"
Мечусь, оря.
От страшной картины свихнулся разум.
И слышу
спокойнейший голосок секретаря:
"Оне на двух заседаниях сразу.
В день
заседаний на двадцать
надо поспеть нам.
Поневоле приходится раздвояться.
До пояса здесь,
а остальное
там".

С волнения не уснешь.
Утро раннее.
Мечтой встречаю рассвет ранний:
"О, хотя бы
еще
одно заседание
относительно искоренения всех заседаний!"

1922



СВОЛОЧИ! 

Гвоздимые строками,
стойте немы!
Слушайте этот волчий вой,
еле прикидывающийся поэмой!
Дайте сюда
самого жирного,
самого плешивого!
За шиворот!
Ткну в отчет Помгола.
Смотри!
Видишь - 
за цифрой голой...

Ветер рванулся.
Рванулся и тише...
Снова снегами огреб
тысяче - 
миллионнокрыший
волжских селений гроб.
Трубы - 
гробовые свечи.
Даже вороны
исчезают,
чуя,
что, дымясь,
тянется
слащавый,
тошнотворный
дух
зажариваемых мяс.
Сына?
Отца?
Матери?
Дочери?
Чья?!
Чья в людоедчестве очередь?!.

Помощи не будет!
Отрезаны снегами.
Помощи не будет!
Воздух пуст.
Помощи не будет!
Под ногами
даже глина сожрана,
даже куст.

Нет,
не помогут!
Надо сдаваться.
В 10 губерний могилу вымеряйте!
Двадцать
миллионов!
Двадцать!
Ложитесь!
Вымрите!..

Только одна,
осипшим голосом,
сумасшедшие проклятия метелями меля,
рек,
дорог снеговые волосы
ветром рвя, рыдает земля.

Хлеба!
Хлебушка!
Хлебца!

Сам смотрящий смерть воочию,
еле едящий,
только б не сдох,- 
тянет город руку рабочую
горстью сухих крох.

"Хлеба!
Хлебушка!
Хлебца!"
Радио ревет за все границы.
И в ответ
за нелепицей нелепица
сыплется в газетные страницы.

"Лондон.
Банкет.
Присутствие короля и королевы.
Жрущих - не вместишь в раззолоченные
                                хлевы".

Будьте прокляты!
Пусть
за вашей головою венчанной
из колоний
дикари придут,
питаемые человечиной!
Пусть
горят над королевством
бунтов зарева!
Пусть
столицы ваши
будут выжжены  дотла!
Пусть из наследников,
из наследниц варево
варится в коронах - котлах!

"Париж.
Собрались парламентарии.
Доклад о голоде.
Фритиоф  Нансен.
С улыбкой слушали.
Будто соловьиные арии.
Будто тенора слушали в модном романсе".

Будьте прокляты!
Пусть
вовеки
вам
не слышать речи человечьей!
Пролетарий французский!
Эй,
стягивай петлею вместо речи
толщь непроходимых шей!

"Вашингтон.
Фермеры,
доевшие,
допившие
до того,
что лебедками подымают пузы,
в океане
пшеницу
от излишества топившие,- 
топят паровозы грузом кукурузы".

Будьте прокляты!
Пусть
ваши улицы
бунтом будут запружены.
Выбрав
место, где более больно,
пусть
по Америке -
по Северной,
по Южной - 
гонят
брюх ваших
мячище футбольный!

"Берлин.
Оживает эмиграция.
Банды радуются:
с голодными драться им.
По Берлину,
закручивая усики,
ходят,
хвастаются:
- Патриот!
Русский!"

Будьте прокляты!
Вечное "вон!" им!
Всех отвращая иудьим видом,
французского золота преследуемые звоном,
скитайтесь чужбинами Вечным жидом!
Леса российские,
соберитесь все!
Выберите по самой большой осине,
чтоб образ ихний
вечно висел,
под самым небом качался, синий.

"Москва.
Жалоба сборщицы:
в "Ампирах" морщатся
или дадут
тридцатирублевку,
вышедшую  из употребления в 1918 году".

Будьте прокляты!
Пусть будет так,                     
чтоб каждый проглоченный            
глоток
желудок жег!
Чтоб ножницами оборачивался бифштекс
                               сочный,
вспарывая стенки кишок!

Вымрет.
Вымрет 20 миллионов человек!
Именем всех упокоенных тут - 
проклятие отныне,
проклятие вовек
от Волги отвернувшим морд толстоту.
Это слово не к жирному пузу,
это слово не к царскому трону,- 
в сердце таком
слова ничего не тронут:
трогают их революций штыком.

Вам,
несметной армии частицам малым,
порох мира,
силой чьей,
силой,
брошенной по всем подвалам,
будет взорван
мир несметных богачей!
Вам! Вам! Вам!
Эти слова вот!


Цифрами  верстовыми,
вмещающимися  едва,
запишите Волгу буржуазии в счет!

Будет день!
Пожар  всехсветный,
чистящий и чадный.
Выворачивая богачей палаты,
будьте так же,
так же беспощадны
в этот час расплаты!

1922




БЮРОКРАТИАДА 

Прабабушка бюрократизма

Бульвар.
Машина.
Сунь пятак - 
что-то повертится,
пошипит гадко.
Минуты через две,
приблизительно так,
из машины вылазит трехкопеечная
шоколадка.
Бараны!
Чего разглазелись кучей?!
В магазине и проще,
и дешевле,
и лучше.
    
   Вчерашнее

Черт,
сын его
или евонный брат,
расшутившийся  сверх всяких мер,
раздул машину в миллиарды крат
и расставил по всей РСФСР.
С ночи становятся людей тени.
Тяжелая - подъемный мост! - 
скрипит,
глотает дверь учреждений
извивающийся человечий хвост.

Дверь разгорожена.
Еще не узка им!
Через решетки канцелярских баррикад,
вырвав пропуск, идет пропускаемый.
Разлилась коридорами человечья река.

(Первый шип - 
первый вой - 
"С очереди сшиб!"
"Осади без трудовой!")

 - Ищите и обрящете,- 
пойди и "рящь" ее!- 
которая "входящая" и которая "исходящая"?!
Обрящут через час - другой.
На рупь бумаги - совсем мало! - 
всовывают дрожащей  рукой
в пасть входящего журнала.
Колесики завертелись.
От дамы к даме
пошла бумажка, украшаясь номерами.

От дам бумажка перекинулась к секретарше.
Шесть секретарш от младшей до старшей!
До старшей бумажка дошла в обед.
Старшая разошлась.
Потерялся след.
Звезды считать?
Сойдешь с ума!
Инстанций не считаю - плавай  сама!
Бумажка плыла, шевелилась еле.
Лениво ворочались машины валы.
В карманы тыкалась,
совалась в портфели,
на полку ставилась,
клалась в столы.
Под грудой таких же
столами коллегий
ждала,
когда подымут ввысь ее,
и вновь
под сукном
в многомесячной неге
дремала в тридцать третьей комиссии.

Бумажное тело сначала толстело.
Потом прибавились клипсы - лапки.
Затем бумага выросла в "дело" - 
пошла в огромной синей папке.
Зав ее исписал на славу,
от зава к замзаву вернулась вспять,
замзав подписал,
и обратно
к заву
вернулась на подпись бумага опять.
Без подписи места не сыщем под ней мы,
но вновь
механизм
бумагу волок,
с плеча рассыпая печати и клейма
на каждый
чистый еще
уголок.
И  вот,
через какой-нибудь год,
отверз журнал исходящий рот.
И, скрипнув перьями,
выкинул вон
бумаги негодной - на  миллион.

      Сегодняшнее

Высунув  языки,
разинув рты,
носятся нэписты
в рьяни,
в яри...
А  посередине
высятся
недоступные форты,
серые крепости советских канцелярий.
С угрозой выдвинув пики - перья,
закованные в бумажные латы,
работали канцеляристы,
когда
в двери
бумажка втиснулась:
"Сокращай  штаты!"
Без всякого волнения,
без всякой паники
завертелись колеса канцелярской механики.
Один берет.
Другая берет.
Бумага взад.
Бумага вперед.
По проторенному другими следу
через замзава проплыла к преду.
Пред в коллегию внес вопрос:
"Обсудите!
Аппарат оброс".

Все в коллегии спорили стойко.
Решив вести работу рысью,
немедленно избрали тройку.
Тройка выделила комиссию и подкомиссию.
Комиссию  распирала работа.

Комиссия работала до четвертого пота.
Начертили схему:
кружки и линии,
которые красные, которые синие.
Расширив штат сверхштатной сотней,
работали и в праздник и в день субботний.
Согнулись над кипами,
расселись в ряд,
щеголяют выкладками,
цифрами пещрят.
Глотками хриплыми,
ртами пенными
вновь вопрос подымался в пленуме.
Все предлагали умно и трезво:
"Вдвое урезывать!"
"Втрое урезывать!"
Строчил секретарь - 
от работы в мыле:
постановили - слушали,
слушали - постановили...
Всю ночь,
над машинкой склонившись низко,
резолюции переписывала и переписывала машинистка.
И...
через неделю
забредшие киски
играли листиками из переписки.

      Моя резолюция

По-моему,
это
- с другого бочка - 
знаменитая сказка про белого бычка.
                  
  Конкретное предложение

 Я,
как известно,
не делопроизводитель.
Поэт.
Канцелярских способностей у меня нет.
Но, по-моему,
надо
без всякой хитрости
взять за трубу канцелярию
и вытрясти.
Потом
над вытряхнутыми
посидеть в тиши,
выбрать одного и велеть:
"Пиши!"
Только попросить его:
"Ради бога,
пиши, товарищ, не очень много!"

1922



МОЯ РЕЧЬ НА ГЕНУЭЗСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ 

Не мне российская делегация вверена,
Я - 
самозванец на конференции Генуэзской.
Дипломатическую  вежливость товарища Чичерина
дополню по-моему - 
просто и резко.
Слушай!
Министерская компанийка!
Нечего заплывшими  глазками мерцать.
Сквозь фраки спокойные вижу - 
паника
трясет лихорадкой ваши сердца.
Неужели
без смеха
думать в силе,
что вы
на конференцию
нас пригласили?
В штыки бросаясь на Перекоп идти,
мятежных склоняя под красное знамя,
трудом сгибаясь в фабричной копоти,- 
мы знали - 
заставим разговаривать с нами.
Не просьбой просителей язык замер,
не нищие, жмурящиеся от господского света,- 
мы ехали, осматривая хозяйскими глазами
грядущую
Мировую  Федерацию Советов.
Болтают язычишки  газетных строк:
"Испытать их сначала..."
Хватили лишку!
Не  вы на испытание даете срок - 
а мы на время даем передышку.
Лишь первая фабрика взвила дым - 
враждой  к вам
в рабочих
вспыхнули души.
Слюной ли речей пожары вражды
на конференции
нынче
затушим?!
Долги наши,
каждый медный грош,
считают "Матэны",
считают "Таймсы".
Считаться хотите?
Давайте!
Что ж!
Посчитаемся!
О вздернутых Врангелем,
о расстрелянном,
о заколотом
память на каждой крымской горе.
Какими пудами
какого золота
оплатите это, господин Пуанкаре?
О вашем Колчаке - Урал спросите!
Зверством - аж горы вгонялись в дрожь.
Каким золотом - 
хватит ли в Сити?!- 
оплатите это, господин Ллойд-Джордж?
Вонзите в Волгу ваше зрение:
разве этот
голодный ад,
разве это
мужицкое разорение - 
не хвост от ваших войн и блокад?
Пусть
кладбищами голодной смерти
каждый из вас протащится сам!
На каком - 
на железном, что ли, эксперте
не встанут дыбом волоса?
Не защититесь пунктами резолюций - плотин.
Мировая - 
ночи пальбой веселя - 
революция  будет - 
и велит:
"Плати
и по этим российским векселям!"
И розовые краснеют мало-помалу.
Тише!
Не дыша!
Слышите
из Берлина
первый шаг
трех Интернационалов?
Растя единство при каждом ударе,
идем.
Прислушайтесь - 
вздрагивает здание.

Я кончил.
Милостивые государи,
можете продолжать заседание.

1922



ГЕРМАНИЯ 

Германия - 
это тебе!
Это не от Рапалло.
Не  наркомвнешторжьим я расчетам внял.
Никогда,
никогда язык мой не трепала
комплиментщины  официальной болтовня.
Я не спрашивал,
Вильгельму,
Николаю прок ли,- 
разбираться в дрязгах царственных не мне.
Я
от первых дней
войнищу эту проклял,
плюнул рифмами в лицо войне.
Распустив демократические слюни,
шел Керенский в орудийном гуле.
С теми был я,
кто в июне
отстранял
от вас
нацеленные пули.
И, когда стянув полков ободья,
сжали горла вам французы и британцы,
голос наш
взвивался песней о свободе,
руки фронта вытянул брататься.
Сегодня
хожу
по твоей земле, Германия,
и моя любовь к тебе
расцветает романнее и романнее.
Я видел - 
цепенеют верфи на Одере,
я видел - 
фабрики сковывает тишь.
Пусть,- 
не верю,
что на смертном одре

лежишь.
Я давно
с себя
лохмотья наций скинул.
Нищая Германия,
позволь
мне,
как немцу,
как собственному сыну,
за тебя твою распеснить боль.

     Рабочая песнь

Мы сеем,
мы жнем,
мы куем,
мы прядем,
рабы всемогущих Стиннесов.
Но мы не мертвы.
Мы еще придем.
Мы еще наметим и кинемся.
Обернулась шибером,                 
улыбка на морде,- 
история стала.
Старая врет.
Мы еще придем.
Мы пройдем из Норденов
сквозь Вильгельмов пролет Бранденбургских ворот.
У них доллары.
Победа дала.
Из унтерденлиндских отелей
ползут,
вгрызают в горло доллар,
пируют на нашем теле.
Терпите, товарищи, расплаты во имя...
За все - 
за войну,
за после,
за раньше,
со всеми,
с ихними
и со своими
мы рассчитаемся в Красном реванше...

На глотке колено.
Мы - зверьи рычим.
Наш голос судорогой немится...
Мы знаем, под кем,
мы знаем, под чьим
еще подымутся немцы.
Мы
еще
извеселим берлинские улицы.
Красный флаг,- 
мы заждались - 
вздымайся и рей!
Красной песне
из окон каждого Шульца
откликайся,
свободный
с Запада
Рейн.

Это тебе дарю, Германия!
Это
не долларов тыщи,
этой песней счета с голодом не свесть.
Что ж,
и ты
и я - 
мы оба нищи, - 
у меня
это лучшее из всего, что есть.

1922 - 1923



О ПОЭТАХ 

      Стихотворение это - 
одинаково полезно и для редактора
       и  для поэтов 
      
                Всем товарищам по ремеслу:
                несколько идей
                о "прожигании глаголами сердец
                людей".

Что поэзия?!
Пустяк.
Шутка.
А мне от этих шуточек жутко.

Мысленным  оком окидывая Федерацию - 
готов от боли визжать и драться я.
Во всей округе - 
тысяч двадцать поэтов изогнулися в дуги.
От жизни  сидячей высохли в жгут.
Изголодались.
С локтями голыми.
Но денно и нощно
жгут и жгут
сердца неповинных людей "глаголами".
Написал.
Готово.
Спрашивается - прожег?
Прожег!
И сердце и даже бок.
Только поймут ли поэтические стада,
что сердца
сгорают - 
исключительно со стыда.
Посудите:
сидит какой-нибудь верзила
(мало ли слов в России есть?!).
А он
вытягивает,
как булавку из ила,
пустяк,
который  полегше зарифмоплесть.
много ль в языке такой чуши,
чтоб сама
колокольчиком
лезла в уши?!!
Выберет...
и опять отчесывает вычески,
чтоб образ был "классический",
"поэтический".
Вычешут...
и опять кряхтят они:
любят ямбы редактора лающиеся.
А попробуй
в ямб
пойди и запихни
какое-нибудь слово,
например, "млекопитающееся".
Потеют как следует
над большим листом.
А только сбоку
на узеньком клочочке
коротенькие строчки растянулись глистом.
А остальное - 
одни запятые да точки.
Хороший язык взял да и искрошил,
зря только на обучение тратились гроши.
В редакции
поэтов банда такая,
что у редактора хронический разлив желчи.
Банду локтями,
дверями толкают,
курьер орет: "Набилось сволочи!"
Не от мира сего - 
стоят молча.
Поэту в редкость удачи лучи.
Разве что редактор заталмудится слишком,
и врасплох удастся ему всучить
какую-нибудь
позапрошлогоднюю
залежавшуюся  "веснишку".
И, наконец,
выпускающий,
над чушью фыркая,
режет набранное мелким петитнком
и затыкает стихами дырку за дыркой,
на горе родителям и на радость критикам.
И лезут за прибавками наборщик и наборщица.
Оно понятно - 
набирают и морщатся.

У меня решение одно отлежалось:
помочь людям.
А то жалость!
(Особенно предложение пригодилось к весне б,
когда стихом зачитывается весь нэп.)
Я не против такой поэзии.
Отнюдь.
Весною тянет на меланхолическую нудь.
Но долой рукоделие!
Что может быть старей
кустарей?!
Как мастер этого дела
(ко мне не прицепитесь)
сообщу вам об универсальном рецепте-с.
(Новость та,
что моими мерами
поэты заменяются редакционными курьерми.)

        Рецепт

   (Правила простые совсем:
       всего - семь.)
1. Берутся классики,
    свертываются в трубку
    и пропускаются через мясорубку.
2. Что получится, то
    откидывают на решето.
3. Откинутое выставляется на вольный дух.
    (Смотри, чтоб на "образы" не насело мух!)
4. Просушиваемое перетряхивается еле
    (чтоб мягкие знаки чересчур не затвердели).
5. Сушится (чтоб не успело перевечниться)
    и сыпется в машину:
    обыкновенная перечница.
6. Затем
    раскладывается под машиной
    липкая бумага
    (для ловли мушиной).
7. Теперь просто;
    верти ручку,
    да смотри, чтоб рифмы не сбились в кучку!
    (Чтоб "кровь" к "любовь",
    "тень" ко "дню",
    чтоб шли аккуратненько
    одна через одну.)

    Полученное вынь и...
    готово к употреблению:
    к чтению,
    к декламированию,
    к пению.

    А чтоб поэтов от безработной меланхолии
                                    вылечить,
    чтоб их не тянуло портить бумажки,
    отобрать их от добрейшего Анатолия
                                   Васильича
    и передать
    товарищу Семашке.

1923



О "ФИАСКАХ", "АПОГЕЯХ"
   И ДРУГИХ НЕВЕДОМЫХ ВЕЩАХ 

На съезде печати
у товарища Калинина
великолепнейшая мысль в речь вклинена!
"Газетчики,
думайте о форме!"
До сих пор мы
не подумали об усовершенствовании статейной формы.
Товарищи  газетчики,
СССР оглазейте,- 
как понимается описываемое в газете.

Акуловкой получена газет связка.
Читают.
В буквы глаза втыкают.
Прочли:
 - "Пуанкаре терпит фиаско".- 
Задумались.
Что это за "фиаска" за такая?
Из-за этой "фиаски"
грамотей Ванюха
чуть не разодрался!
- Слушай, Петь,
с "фиаской" востро держи ухо;
даже Пуанкаре приходится его терпеть.
Пуанкаре не потерпит какой - нибудь клячи.
Даже  Стиннеса - 
и то! - 
прогнал из Рура.
А этого терпит.
Значит,богаче.
Американец, должно.
Понимаешь, дура?! - 

С тех пор,
когда самогонщик,
местный туз,
проезжал по Акуловке, гремя коляской,
в уважение к богатству,
скидавая картуз,
его называли - 
Господином Фиаской.

Последние известия получили красноармейцы.
Сели.
Читают, газетиной вея.
- О французском наступлении в Руре имеется?
- Да, вот написано:
"Дошли  до своего апогея",
- Товарищ  Иванов!
Ты ближе.
Эй!
На карту глянь!
Что за место такое:
А-п-о-г-е-й? - 
Иванов ищет.
Дело дрянь.
У парня
аж скулу от напряжения свело.
Каждый  город просмотрел,
каждое село.
"Эссен есть - 
Апогея нету!
Деревушка махонькая, должно быть, это.
Верчусь - 
аж дыру провертел в сапоге я - 
не могу найти никакого Апогея!"
Казарма
малость
посовещалась.
Наконец - 
товарищ Петров взял слово:
    - Сказано: до своего дошли.
Ведь не до чужого?!
Пусть рассеется сомнений дым.
Будь он селом или градом,
своего "апогея" никому не отдадим,
а чужих "апогеев"- нам не надо.- 

Чтоб мне не писать, впустую оря,
мораль вывожу тоже:
то, что годится для иностранного словаря,
газете - не гоже.

1923


ПАРИЖ 

   (Разговорчики с Эйфелевой башней) 

     Обшаркан мильоном ног.
     Исшелестен тыщей шин.
     Я борозжу Париж - 
     до жути одинок,
     до жути ни лица,
     до жути ни души.
     Вокруг меня - 
     авто фантастят танец,
     вокруг меня - 
     из зверорыбьих морд - 
     еще с Людовиков
     свистит вода, фонтанясь.
     Я выхожу
     на Рlасе dе lа Соnсоrdе.
     Я жду,
     пока,
     подняв резную главку,
     домовьей слежкою умаяна,
     ко мне,
     к большевику,
     на явку
     выходит Эйфелева из тумана.
     - Т-ш-ш-ш,
     башня,
     тише шлепайте! - 
     увидят! - 
     луна - гильотинная жуть.
     Я вот что скажу
     (пришипился в шепоте,
     ей
     в радиоухо
     шепчу,
     жужжу);
      - Я разагитировал вещи и здания.
     Мы - 
     только согласия вашего ждем.
     Башня - 
     хотите возглавить восстание?
     Башня - 
     мы
     вас выбираем вождем!
     Не вам - 
     образцу машинного гения - 
     здесь
     таять от аполлинеровских вирш.
     Для вас
     не место - место гниения - 
     Париж проституток,
     поэтов,
     бирж.
     Метро согласились,
     метро со мною - 
     они
     из своих облицованных нутр
     публику выплюют - 
     кровью смоют
     со стен
     плакаты духов и пудр.
     Они убедились - 
     не ими литься
     вагонам богатых.
     Они не рабы!
     Они убедились - 
     им
     более к лицам


     наши афиши,
     плакаты борьбы.
     Башня - 
     улиц не бойтесь!
     Если
     метро не выпустит уличный грунт - 
     грунт
     исполосуют рельсы.
     Я подымаю рельсовый бунт.
     Боитесь?
     Трактиры заступятся стаями?
     Боитесь?
     На помощь придет Рив-гош.
     Не бойтесь!
     Я уговорился с мостами.
     Вплавь
     реку
     переплыть
     не легко ж!
     Мосты,
     распалясь от движения злого,
     подымутся враз с парижских боков.
     Мосты забунтуют.
     По первому зову - 
     прохожих ссыпят на камень быков.
     Все вещи вздыбятся.
     Вещам невмоготу.
     Пройдет
     пятнадцать лет
     иль двадцать,
     обдрябнет сталь,
     и сами
     вещи
     тут
     пойдут
     Монмартрами  на ночи продаваться.
     Идемте, башня!
     К нам!
     Вы - 
     там,
     у нас,
     нужней!
     Идемте к нам!
     В блестенье стали,
     в дымах - 
     мы встретим вас,

     Мы встретим вас нежней,
     чем первые любимые любимых.
     Идем в Москву!
     У нас
     в Москве
     простор.
     Вы
     - каждый! - 
     будете по улице иметь.
     Мы
     будем холить вас;
     раз сто
     за день

     до солнц расчистим вашу сталь и медь.
     Пусть
     город ваш,
     Париж франтих и дур,
     Париж бульварных ротозеев,
     кончается один, в сплошной складбищась Лувр,
     в старье лесов Булонских и музеев.
     Вперед!
     Шагни четверкой мощных лап,
     прибитых чертежами  Эйфеля,
     чтоб в нашем небе твой израдиило лоб,
     чтоб наши звезды пред тобою сдрейфили!
     Решайтесь, башня,- 
     нынче же вставайте все,
     разворотив Париж с верхушки и до низу!
     Идемте!
     К нам!
     К нам, в СССР!
     Идемте к нам - 
     я
     вам достану визу!

1923


ГАЗЕТНЫЙ ДЕНЬ 

Рабочий
утром
глазеет в газету.
Думает:
"Нам бы работешку эту!
Дело тихое, и нету чище.
Не то что по кузницам отмахивать ручища.
Сиди себе в редакции в беленькой сорочке - 
и гони строчки.
Нагнал,
расставил запятые да точки,
подписался,
под подпись закорючку,
и готово:
строчки растут как цветочки.
Ручки в брючки,
в стол ручку,
получил построчные - 
и, ленивой ивой
склоняясь над кружкой,
                             дуй пиво".
В искоренение вредного убежденья
вынужден описать газетный день я.

Как будто
весь народ,
который
не поместился под башню Сухареву,- 
пришел торговаться в редакционные коридоры.
Тыщи!
Во весь дух ревут.
"Где объявления?
Потеряла собачку я!"
Голосит дамочка,слезками пачкаясь.
"Караул!"
Отчаянные  вопли прореяли.
"Миллиард?
С покойничка?
За строку нонпарели?"
Завжилотдел.
Не глаза - жжение.
Каждому сует какие-то опровержения.
Кто-то крестится.
Клянется крещеным лбом:
"Это я - настоящий Бим-Бом!"
Все стены уставлены какими-то дядьями.
Стоят кариатидами по стенкам голым.
Это "начинающие".
Помахивая  статьями,
по дороге к редактору стоят частоколом.
Два.
Редактор вплывает барином.
В два с четвертью
из барина,
как из пристяжной,
умученной  выездом парным,- 
паром вздымается испарина.
Через минуту
из кабинета редакторского рев:
то ручкой по папке,
то по столу бац ею.
Это редактор,
собрав бухгалтеров,
потеет над самоокупацией.
У редактора к передовице лежит сердце.
Забудь!
Про сальдо язычишкой треплет.
У редактора - 
аж волос вылазит от коммерции,
лепечет редактор про "кредит и дебет".
Пока редактор завхоза ест - 
раз сто телефон вгрызается лаем.
Это ставку учетверяет Мострест.
И еще грозится:
"Удесятерю в мае".
Наконец, освободился.
Минуточек лишка...
Врывается начинающий.
Попробуй - выставь!
"Прочтите немедля!
Замечательная статьишка",
а в статьишке - 
листов триста!
Начинающего унимают диалектикой нечеловечьей.
Хроникер врывается:
"Там,
в Замоскворечье,- 
выловлен из Москвы-реки - 
                          живой гиппопотам!"
Из РОСТА
на редактора
начинает литься
сенсация за сенсацией,
за небылицей небылица.
Нет у РОСТА лучшей радости,
чем всучить редактору невероятнейшей гадости.
Извергая старательность, как Везувий и Этна,
курьер врывается.
"К редактору!
Лично!"
В пакете
с надписью:
- Совершенно секретно - 
повестка
на прошлогоднее заседание публичное.
Затем курьер,
красный, как малина,
от НКИД.
Кроет рьяно.
Передовик
президента Чжан Цзо-лина
спутал с гаоляном.
Наконец, библиограф!
Что бешеный вол.
Машет книжкой.
Выражается резко.
Получил на рецензию
юрист - 
хохол - 
учебник гинекологии
на древнееврейском!
Вокруг
за столами
или перьев скрежет,
или ножницы скрипят:
писателей режут.
Секретарь
у фельетониста,
пропотевшего до сорочки,
делает из пятисот - 
полторы строчки.
Под утро стихает редакционный раж.
Редактор в восторге,
Уехал.
Улажено.
Но тут...
Самогоном упился метранпаж,
лишь свистят под ротационкой ноздри метранпажины.
Спит редактор.
Снится: Мострест
так высоко взвинтил ставки - 
что на колокольню Ивана Великого влез
и хохочет с колокольной главки.
Просыпается.
До утра проспал без просыпа.
Ручонки дрожат.
Газету откроют.
Ужас!
Не газета, а оспа.
Шрифт по статьям расплылся икрою.
Из всей газеты,
как из моря риф,
выглядывает лишь - 
                   парочка чьих-то рифм.
Вид у редактора...
такой вид его,
что видно сразу -
                  нечему завидовать.

Если встретите человека белее мела,
худющего,
худей, чем газетный лист,- 
умозаключайте смело:
или редактор,
или журналист.

1923



МЫ НЕ ВЕРИМ! 

Тенью истемня весенний день,
выклеен правительственный бюллетень.

Нет!
Не надо!
Разве молнии велишь
                   не литься?
Нет!
    не оковать язык грозы!
Вечно будет
           тысячестраницый
грохотать
         набатный
                 ленинский язык.

Разве гром бывает немотою болен?!
Разве сдержишь смерч,
                     чтоб вихрем не кипел?!
Нет!
    не ослабеет ленинская воля
в миллионосильной воле РКП.

Разве жар
         такой
              термометрами меряется?!
Разве пульс
           такой
                секундами гудит?!
Вечно будет ленинское сердце
клокотать
         у революции в груди.

Нет!
Нет!
Не-е-т...
Не хотим,
         не верим в белый бюллетень.
С глаз весенних
               сгинь, навязчивая тень!

1923



ТРЕСТЫ 

В Москве
редкое место - 
без вывееки того или иного треста.
Сто очков любому вперед дадут - 
у кого семейное счастье худо.
Тресты живут в любви,
в ладу
и супружески строятся друг против друга.
Говорят:
меж трестами неурядицы,- 
Ложь!
Треста
с трестом
водой не разольешь.
На одной улице в Москве
есть
(а может нет)
такое место:
стоит себе тихо "хвостотрест",
а напротив - 
вывеска "копытотреста".
Меж трестами
через улицу,
в служении лют,
весь день суетится чиновный люд.
Я теперь хозяйством обзавожусь немножко.
(Купил уже вилки и ложки.)
Только вот что:
беспокоит всякая крошка.
После обеда
на клеенке - 
сплошные крошки.
Решил купить,
так или иначе,
для смахивания крошек
хвост телячий.
Я не спекулянт - 
из поэтического теста.
С достоинством влазю в дверь "хвостотреста".
Народищу - уйма.
Просто неописуемо.
Стоят и сидят
толпами и гущами.
Хлопают и хлопают дверные створки.
Коридор - 
до того забит торгующими,
что его
не прочистишь цистерной касторки.
Отчаявшись пробиться без указующих фраз,
спрашиваю:
- Где здесь на хвосты ордера?- 
У вопрошаемого
удивление на морде.
- Хотите,- говорит,- на копыто ордер?- 
Я к другому - 
невозмутимо, как день вешний:
- Где здесь хвостики?
- Извините,- говорит,- я не здешний,- 
Подхожу к третьему
(интеллигентный быдто) - 
а он и не слушает:
- Угодно - с копыто?
- Да ну вас с вашими копытами к маме,
подать мне сюда заведующего хвостами!- 
Врываюсь в канцелярию:
пусто, как в пустыне,
только чей-то чай на столике стынет.
Под вывеской - 
"без доклада не лезьте"
читаю:
"Заведующий принимает в "копытотресте".- 
Взбесился.
Выбежал.
Во весь рот
гаркнул:
- Где из "хвостотреста" народ?- 
Сразу завопило человек двести:
- Не знает.
Бедненький!
Они посредничают в "копытотресте",
а мы в "хвостотресте",
по копыту посредники.
Если вам по хвостам - 
идите туда:
они там.
Перейдите напротив
- тут мелко - 
спросите заведующего
и готово - сделка.
Хвост через улицу перепрут рысыв
только 100 процентов с хвоста - 
за комиссию.- 
Я
способ прекрасный для борьбы им выискал:
как-нибудь
в единый мах - 
с треста на трест перевесить вывески,
и готово:
все на своих местах.
А чтоб те или иные мошенники
с треста на трест не перелетели птичкой,
посредников на цепочки,
к цепочке ошейники,
а на ошейнике - 
фамилия
и трестова кличка.

1923



17 АПРЕЛЯ 


    Мы
      о царском плене
    забыли за 5 лет.
    Но тех,
           за нас убитых на Лене,
    никогда не забудем.
                       Нет!
    Россия вздрогнула от гнева злобного,
    когда
         через тайгу
    до нас
          от ленского места лобного -
    донесся расстрела гул.
    Легли,
          легли Октября буревестники,
    глядели Сибири снега:
    их,
       безоружных,
                  под пуль песенки
    топтала жандарма нога.
    И когда
           фабрикантище ловкий
    золотые
           горстьми загребал,
    липла
         с каждой
                 с пятирублевки
    кровь
         упрятанных тундрам в гроба.
    Но напрасно старался Терещенко
    смыть
         восставших
                   с лица рудника.
    Эти
       первые в троне трещинки
    не залижет никто.
                     Никак.
    Разгуделась весть о расстреле,
    и до нынче
              гудит заряд,
    по российскому небу расстрелясь,
    Октябрем разгорелась заря.
    Нынче
         с золота смыты пятна.
    Наши
        тыщи сияющих жил.
    Наше золото.
                Взяли обратно.
    Приказали:
             - Рабочим служи! -
    Мы
      сомкнулись красными ротами.
    Быстра шагов краснофлагих гряда.
    Никакой не посмеет ротмистр
    сыпать пули по нашим рядам.
    Нынче
         течем мы.
                  Красная лава.
    Песня над лавой
                   свободная пенится.
    Первая
          наша
              благодарная слава
    вам, Ленцы!

 1923



ВЕСЕННИЙ ВОПРОС 

Страшное у меня горе.
Вероятно -
          лишусь сна.
Вы понимаете,
             вскоре
в РСФСР
       придет весна.
Сегодня
       и завтра
               и веков испокон
шатается комната -
                  солнца пропойца.
Невозможно работать.
                    Определенно обеспокоен.
А ведь откровенно говоря -
           совершенно не из-за чего беспокоиться
Если подойти серьезно -
                       так-то оно так.
Солнце  посветит -
                  и пройдет мимо.
А  вот попробуй -
                 от окна оттяни кота.
А если и животное интересуется улицей,
               то мне
                     это -
                          просто необходимо.
На улицу вышел
              и встал в лени я,
не в силах...
             не сдвинуть с места тело.
Нет совершенно
              ни малейшего представления,
что ж теперь, собственно говоря, делать?
И за шиворот
            и по носу каплет безбожно.
Слушаешь.
         Не смахиваешь.
                       Будто стих.
Юридически -
            куда хочешь идти можно,
но фактически -
               сдвинуться
                         никакой возможности.
Я, например,
           считаюсь хорошим поэтом.
Ну, скажем,
          могу
              доказать:
                       "самогон - большое зло".
А что про это?
              Чем про это?
Ну нет совершенно никаких слов.
Например:
         город советские служащие искрапили,
приветствуй весну,
                  ответь салютно!
Разучились -
            нечем ответить на капли.
Ну, не могут сказать -
                      ни слова.
                               Абсолютно!
Стали вот так вот -
                   смотрят рассеянно.
Наблюдают -
           скалывают дворники лед.
Под башмаками вода.
                  Бассейны.
Сбоку брызжет.
              Сверху льет.
Надо принять какие-то меры.
Ну, не знаю что,-
                 например:
                          выбрать день

                               самый синий,
и чтоб на улицах
                улыбающиеся милиционеры
всем
    в этот день
               раздавали апельсины.
Если это дорого -
                 можно выбрать дешевле,
                                       проще.
Например!
         чтоб старики,
                     безработные,
                                неучащаяся детвора
в 12 часов
          ежедневно
                   собирались на Советской
                                         площади,
троекратно кричали б:
                     ура!
                        ура!
                           ура!
Ведь все другие вопросы
                       более или менее ясны.
И относительно хлеба ясно,
                         и относительно мира ведь.
Но этот
       кардинальный вопрос
                          относительно весны
нужно
     во что бы то ни стало
                          теперь же урегулировать.

  1923



УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ОТВЕТ 

Мне
   надоели ноты -
много больно пишут что-то.
Предлагаю
         без лишних фраз
универсальный ответ -
                    всем зараз.
Если
    нас
       вояка тот или иной
захочет
       спровоцировать войной,-
наш ответ:
нет!
А если
     даже в мордобойном вопросе
руку протянут -
               на конференцию, мол, просим,-
всегда
ответ:
      да!
Если
    держава
           та или другая
ультиматумами пугает,-
наш ответ:
нет!
А если,
      не пугая ультимативным видом,
просят:
       - Заплатим друг другу по обидам,-
всегда
ответ:
      да!
Если
    концессией
              или чем прочим
хотят
     на шею насесть рабочим,-
наш ответ:
нет!
А если
      взаимно,
             вскрыв мошну тугую,
предлагают:
          - Давайте
                   честно поторгуем!-
всегда
ответ:
      да!

Если
    хочется
           сунуть рыло им
в то,
     кого судим,
                кого милуем,-
наш  ответ:
нет!
Если
    просто
          попросят
                  одолжения ради -
простите такого-то -
                    дурак-дядя,-
всегда
ответ:
      да!
Керзон,
       Пуанкаре,
                и еще кто там?!
Каждый из вас
             пусть не поленится
и, прежде
         чем испускать зряшние ноты,
прочтет
       мое стихотвореньице.
    
1923



ВОРОВСКИЙ 

Сегодня,
        пролетариат,
                    гром голосов раскуй,
забудь
      о всепрощенье и воске.
Приконченный
            фашистской шайкой воровской,
в последний раз
               Москвой
                      пройдет Воровский.
Сколько не станет...
                   Сколько не стало...
Скольких - в клочья...
                     Скольких - в дым...
Где б ни сдали.
               Чья б ни сдала.
Мы не сдали,
            мы не сдадим.
Сегодня
       гнев
           скругли
                   в огромный
                             бомбы мяч.
Сегодня
       голоса
             размолний штычьим блеском.
В глазах
        в капиталистовых маячь.
Чертись
       по королевским занавескам.
Ответ
     в мильон шагов
                   пошли
                        на наглость нот.
Мильонную  толпу
                у стен кремлевских вызмей.
Пусть
     смерть товарища
                    сегодня
                           подчеркнет
бессмертье
          дела коммунизма.

1923



БАКУ 

          Баку.
          Город ветра.
          Песок плюет в глаза.
          Баку.
          Город пожаров.
          Полыхание Балахан.
          Баку.
          Листья - копоть.
          Ветки - провода.
          Баку.
          Ручьи -
                 чернила нефти.
          Баку.
          Плосковерхие дома.
          Горбоносые люди.
          Баку. 
          Никто не селится для веселья.
          Баку.
          Жирное  пятно в пиджаке мира.
          Баку.
          Резервуар грязи,
                          но к тебе
          я тянусь
                  любовью
                          более -
          чем притягивает дервиша Тибет,
          Мекка - правоверного,
                               Иерусалим -
                                         христиан
                                          на богомолье.
          По тебе
                 машинами  вздыхают
          миллиарды
                   поршней и колес.
          Поцелуют
                  и опять
                         целуют, не стихая,
          маслом,
                 нефтью,
                        тихо
                            и взасос.
          Воле города
                      противостать не смея,
          цепью оцепеневших тел
          льнут
                к Баку
                      покорно
                             даже змеи
          извивающихся цистерн.
          Если в будущее
                        крепко верится -
          это оттого,
                     что до краев
          изливается
                    столицам в сердце
          черная
                бакинская
                         густая кровь.
 
1923



МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ 

Дело земли -
            вертеться.
Литься -
         дело вод.
Дело
    молодых гвардейцев -
бег,
    галоп
         вперед.
Жизнь шажком
             стара нам.
Бегом
     под знаменем алым.
Комсомольским
             миллионным тараном
вперед!
       Но этого мало.
Полками
       по полкам книжным,
чтоб буквы
          и то смяло.
Мысль
     засеем
           и выжнем.
Вперед!
       Но этого мало.
Через самую
            высочайшую высь
махни атакующим валом.
Новым
     чувством
             мысль
будоражь!
        Но и этого мало.
Ковром
      вселенную взвей.
Моль
    из вселенной
                выбей!
Вели
    лететь
          левей
всей
    вселенской
              глыбе!

1923



НОРДЕРНЕЙ 

Дыра дырой,
           ни хорошая, ни дрянная -
немецкий курорт,
                живу в Нордернее.
Небо
    то луч,
           то чайку роняет.
Море
    блестящей, чем ручка дверная.
Полон рот
красот природ:
то волны
        приливом
                полберега выроют,
то краб,
        то дельфинье выплеснет тельце,
то примусом волны фосфоресцируют,
то в море
         закат
              киселем раскиселится.
Тоска!..
Хоть бы,
        что ли,
               громовий раскат.
Я жду не дождусь
                и не в силах дождаться,
но верую в ярую,
               верую в скорую.
И чудится:
          из-за островочка
                          кронштадтцы
уже выплывают
             и целят "Авророю".
Но море в терпенье,
                   и буре не вывести.
Волну
     и не гладят ветровы пальчики.
По пляжу
        впластались в песок
                           и в ленивости
купальщицы млеют,
                 млеют купальщики.
И видится:
         буря вздымается с дюны.
"Купальщики,
            жиром набитые бочки,
спасайтесь!
           Покроет,
                   измелет
                          и сдунет.
Песчинки - пули,
                песок - пулеметчики".
Но пляж
       буржуйкам
                ласкает подошвы.
Но ветер,
         песок
               в ладу с грудастыми.
С улыбкой:
          - как все в Германии дешево!-
валютчики
         греют катары и астмы.
Но это ж,
         наверно,
                 красные роты.
Шаганья знакомая разноголосица.
Сейчас на табльдотчиков,
                        сейчас на табльдоты
накинутся,
          врежутся,
                   ринутся,
                           бросятся.
Но обер
       на барыню
                косится рабьи:
фашистский
          на барыньке
                     знак муссолинится.
Сося
    и вгрызаясь в щупальцы крабьи,
глядят,
       как в море
                 закатище вклинится.
Чье сердце
          октябрьскими бурями вымыто,
тому ни закат,
              ни моря револицые,
тому ничего,
            ни красот,
                      ни климатов,
не надо -
         кроме тебя,
                   Революция!

1923



МОСКВА - КЕНИГСБЕРГ 

    Проезжие - прохожих реже.

    Еще храпит Москва деляг.
    Тверскую жрет,
                  Тверскую режет
    сорокасильный "Каделяк".
    Обмахнуло
             радиатор
                     горизонта веером.
    - Eins!
           zweil!
                 dreil! -
                          Мотора гром.
    В небо дверью -
    аэродром.
    Брик.
         Механик.
                 Ньюбольд.
                          Пилот.
    Вещи.
         Всем по пять кило.
    Влезли пятеро.
    Земля попятилась.
    Разбежались дорожки - 
                          ящеры.
    Ходынка
           накрылась скатертцей.
    Красноармейцы,
                  Ходынкой стоящие,
    стоя ж -
             назад катятся.
    Небо -
          не ты ль?..
                     Звезды -
                             не вы ль это?!
    Мимо звезды
                (нельзя без виз)!
    Навылет небу,
                 всему навылет,
    пали -
          земной
                отлетающий низ!
    Развернулось солнечное это.
    И пошли
           часы
               необычайниться.
    Города,
           светящиеся
                     в облачных просветах.
    Птица
         догоняет,
                  не догнала -
                              тянется...
    Ямы  воздуха.
                С размаха ухаем.
    Рядом молния.
                Сощурился Ньюбольд.
     Гром мотора.
                 В ухе
                      и над ухом.
     Но не раздраженье.
                       Не боль.
     Сердце,
            чаще!
     Мотору вторь.
     Слились сладчайше
     я
       и мотор:
     "Крылья Икар
     в скалы низверг,
     чтоб воздух - река
     тек в Кенигсберг.
     От чертежных дел
     седел Леонардо,
     чтоб я
           летел,
     куда мне надо.
     Калечился Уточкин,
     чтоб близко-близко,
     от солнца на чуточку,
     парить над Двинском.
     Рекорд в рекорд
     вбивал Горрб,
     чтобы я
            вот -
     этой тучей-горой.
     Коптел
           над "Гномом"
     Юнкере и Дукс,
     чтоб спорил
                с громом
     моторов стук".
     Что же -
             для того
                     конец крылам Икариным,
     человечество
                 затем
                      трудом заводов никло, -
     чтобы этакий
                 Владимир Маяковский,
                                    барином,
     Кенигсбергами
                  распархивался
                               на каникулы?!
     Чтобы этакой
                 бесхвостой
                           и бескрылой курице
     меж подушками
                  усесться куце?!
     Чтоб кидать,
                и не выглядывая из гондолы,
      кожуру
            колбасную -
                        на города и долы?!.
      Нет!
          Вылазьте из гондолы, плечи!
      100 зрачков
                 глазейте в каждый глаз!
      Завтрашнее,
                 послезавтрашнее человечество,
      мой
         неодолимый
                   стальнорукий класс,-
      я
        благодарю тебя
                      за то,
                            что ты
                                   в полетах
      и меня,
             слабейшего,
                        вковал своим звеном.
      Возлагаю
              на тебя -
                        земля труда и пота -
      горизонта
               огненный венок.
      Мы взлетели,
                  но еще - не слишком.
      Если надо
               к Марсам
                       дуги выгнуть -
      сделай милость,
                     дай
                        отдать
                              мою жизнишку.
      Хочешь,
             вниз
                 с трех тысяч метров
                                     прыгну?!

Berlin, 6 сентября,1923 г.



КИЕВ 

Лапы елок,
          лапки,
                лапушки...
Все в снегу,
            а теплые какие!
Будто в гости
             к старой,
                     старой бабушке
я
 вчера
      приехал в Киев.
Вот стою
        на горке

                на Владимирской.
Ширь вовсю -
            не вымчать и перу!
Так
    когда-то,
             рассиявшись в выморозки,
Киевскую
        Русь
            оглядывал Перун.
А потом -
          когда
               и кто,
                    не помню толком,
только знаю,
            что сюда вот
                        по льду,
да и по воде,
             в порогах,
    
гостевая книга admin@v-mayakovsky.com наверх