Стихотворения 1926 года


СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ 

Вы ушли,
        как говорится,
                      в мир иной.
Пустота...
          Летите,
                 в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
               ни пивной.
Трезвость.
Нет, Есенин,
            это
               не насмешка.
В горле
       горе комом - 
                   не смешок.
Вижу - 
       взрезанной рукой помешкав,
собственных
           костей
                 качаете мешок.
 - Прекратите!
              Бросьте!
                      Вы в своем уме ли?
Дать,
     чтоб щеки
              заливал
                     смертельный мел?!
Вы ж
    такое
         загибать умели,
что другой
          на свете
                  не умел.
Почему?
       Зачем?
             Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
                  - Этому вина
то...
      да се...
              а главное,
                        что смычки мало,
в результате
            много пива и вина.- 
Дескать,
        заменить бы вам
                       богему
                             классом,
класс влиял на вас,
                   и было б не до драк.
Ну, а класс-то
              жажду
                   заливает квасом?
Класс - он тоже
                 выпить не дурак.
Дескать,
        к вам приставить бы
                           кого из напостов - 
стали б
       содержанием
                  премного одарённей.
Вы  бы
      в день
            писали
                  строк по сто,
утомительно
           и длинно,
                    как Доронин.
А  по-моему,
            осуществись
                       такая бредь,
на себя бы
          раньше наложили руки.
Лучше уж
        от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
           нам
               причин потери
ни петля,
         ни ножик перочинный.
Может,
      окажись
             чернила в "Англетере",
вены
    резать
          не было б причины.
Подражатели обрадовались:
                         бис!
Над собою
         чуть не взвод
                      расправу учинил.
Почему же
         увеличивать
                    число самоубийств?
Лучше
     увеличь
            изготовление чернил!
Навсегда
        теперь
              язык
                  в зубах затворится.
Тяжело
      и неуместно
                 разводить мистерии.
У народа,
         у языкотворца,
умер
    звонкий
           забулдыга подмастерье.
И несут
       стихов заупокойный лом,
с прошлых
         с похорон
                  не переделавши почти.
В холм
      тупые рифмы
                 загонять колом - 
разве так
         поэта
              надо бы почтить?
Вам
   и памятник еще не слит,- 
где он,
       бронзы звон,
                   или гранита грань?- 
а к решеткам памяти
                   уже
                      понанесли
посвящений
          и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
        в платочки рассоплено,
ваше слово
          слюнявит Собинов
и выводит
         под березкой дохлой - 
"Ни слова,
          о дру-уг  мой,
                        ни вздо-о-о-о-ха "
Эх,
   поговорить бы иначе
с этим самым
            с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
               гремящим скандалистом:
- Не позволю
             мямлить стих
                         и мять!- 
Оглушить бы
           их
             трехпалым свистом
в бабушку
         и  в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
                бездарнейшая погань,
раздувая
        темь
            пиджачных  парусов,
чтобы
     врассыпную
               разбежался Коган,
встреченных
           увеча
                пиками усов.
Дрянь
     пока что
             мало поредела.
Дела много - 
             только поспевать.
Надо
    жизнь
         сначала переделать,
переделав - 
            можно воспевать.
Это время - 
            трудновато для пера,
но скажите
          вы,
             калеки и калекши,
где,
    когда,
          какой великий выбирал
путь,
     чтобы протоптанней
                       и легше?
Слово - 
        полководец
                  человечьей силы.
Марш!
     Чтоб время
               сзади
                     ядрами рвалось.
К  старым дням
              чтоб ветром
                         относило
только
      путаницу волос.

Для веселия
           планета наша
                       мало оборудована.
Надо
    вырвать
           радость
                  у грядущих дней.
В этой жизни
            помереть
                    не трудно.
Сделать жизнь
             значительно трудней.

1926



МАРКСИЗМ - ОРУЖИЕ,
                    ОГНЕСТРЕЛЬНЫЙ МЕТОД. 
ПРИМЕНЯЙ УМЕЮЧИ
               МЕТОД ЭТОТ! 

Штыками
       двух столетий стык
закрепляет
          рабочая рать.
А некоторые
           употребляют штык,
чтоб им
       в зубах ковырять.
Все хорошо:
           поэт поет,
критик
      занимается критикой.
У стихотворца - 
                корытце свое,
у критика - 
            свое корытико.
Но есть
        не имеющие ничего,

                          окромя
красивого почерка.
А лезут
       в книгу,
               хваля
                    и громя
из пушки
        критического очерка.
А  чтоб
       имелось
              научное лицо
у этого
       вздора злопыханного - 
всегда
      на столе
              покрытый  пыльцой
неразрезанный том
                 Плеханова.
Зазубрит фразу
              (ишь, ребятье!)
и ходит за ней,
               как за няней.
Бытье - 
       а у этого - еда и питье
определяет сознание.
Перелистывая
            авторов
                   на букву "эл",
фамилию
       Лермонтова
                 встретя,
критик выясняет,
                что он ел
на первое
         и что - на третье.
- Шампанское пил?
                 Выпивал, допустим.
Налет буржуазный  густ.
А  его
      любовь
            к маринованной капусте
доказывает
          помещичий вкус.
В Лермонтове, например,
                       чтоб далеко не идти,
смысла
      не больше,
                чем огурцов в акации.
Целые
     хоры
         небесных светил,
и ни слова
          об электрификации.
Но,
   очищая ядро
                от фразерских корок,
бобы - 
      от шелухи лиризма,
признаю,
        что Лермонтов
                     близок и дорог
как первый
          обличитель либерализма.
Массам ясно,
            как ни хитри,
что, милюковски юля,
светила
       у Лермонтова
                   ходят без ветрил,
а некоторые - 
              и без руля.
Но так ли
         разрабатывать
                      важнейшую из тем?
Индивидуализмом пичкать?
Демоны в ад,
            а духи - 
                     в эдем?
А где, я вас спрашиваю, смычка?
Довольно
        этих
            божественных легенд!
Любою  строчкой вырванной
Лермонтов
         доказывает,
                    что он - 
                             интеллигент,
к тому же
          деклассированный!
То ли дело
          наш Степа
- забыл,
        к сожалению,
                    фамилию и отчество,- 
у него
      в стихах
              Коминтерна  топот...
Вот это - 
          настоящее творчество!
Степа - 
        кирпич
               какого-то здания,
не ему
      разговаривать вкось и вкривь.
Степа
     творит,
            не затемняя сознания,
без волокиты аллитераций
                        и рифм.
У  Степы
        незнание
                точек и запятых
заменяет
        инстинктивный
                      массовый разум,
потому что
           батрачка - 
                     мамаша их,
а папаша - 
           рабочий и крестьянин сразу.- 
В  результате
              вещь
                   ясней помидора
обволакивается
               туманом сизым,
и  эти
      горы
           нехитрого вздора
некоторые
         называют марксизмом.
Не говорят
          о веревке
                   в  журнале повешенного,
не изменить
           шаблона прилежного.
Лежнев зарадуется - 
                   "он про Вешнева".
Вешнев
      - "он про Лежнева".


19 апреля 1926 г.



ЧЕТЫРЕХЭТАЖНАЯ ХАЛТУРА 

В центре мира
             стоит Гиз - 
оправдывает штаты служебный раж.
Чтоб книгу
           народ
                зубами грыз,
наворачивается
               миллионный тираж.
Лицо
    тысячеглазого треста
                        блестит
электричеством ровным.
Вшивают
       в Маркса
               Аверченковы листы,
выписывают гонорары Цицеронам.
Готово.
       А зав
            упрется назавтра
в заглавие,
           как в забор дышлом.
Воедино
       сброшировано
                   12 авторов!
- Как же это, родимые, вышло??- 
Темь
    подвалов
            тиражом беля,
залегает знание - 
                  и лишь
бегает
      по книжным штабелям
жирная провинциалка - 
                      мышь.
А читатели
          сидят
               в своей уездной яме,
иностранным упиваются,
                      мозги щадя.
В Африки
        вослед за Бенуями
улетают
       на своих жилплощадях.
Званье
       - "пролетарские" - 
                         нося как эполеты,
без ошибок
          с Пушкина
                   списав про весны,
выступают
         пролетарские поэты,
развернув
         рулоны строф поверстных.
Чем вы - пролетарий,

                    уважаемый поэт?
Вы
  с богемой слились
                   9 лет назад.
Ну, скажите,
            уважаемый пролет,- 
вы давно
        динаму
              видели в глаза?
- Извините
          нас,
              сермяжных,
                        за стишонок неудачненький.
Не хотите
         под гармошку поплясать ли?- 
Это,
    в лапти нарядившись,
                        выступают дачники
под заглавием
              - крестьянские  писатели.
О, сколько нуди такой городимо,
от которой
          мухи падают замертво!
Чего только стоит
                 один Радимов
с греко-рязанским своим гекзаметром!
Разлунивши
          лысины лачки,
убежденно
         взявши
               ручку в ручки,
бороденок
         теребя пучки,
честно
      пишут про Октябрь
                       попутчики.
Раньше
      маленьким казался и Лесков - 
рядышком  с Толстым
                   почти не виден.
Ну, скажите мне,
                в какой же телескоп
в те недели
           был бы виден Лидин?!
 - На Руси
          одно веселье - 
                         пити...- 
А к питью
         подай краюху
                     и кусочек сыру.
И орут писатели
               до хрипоты
                          о быте,
увлекаясь
          бытом
                госиздатовских кассиров.
Варят чепуху
             под клубы
                      трубочного дыма - 
всякую уху
          сожрет
                читатель-Фока.
А неписанная жизнь
                  проходит
                          мимо
улицею фыркающих  окон.
А вокруг
        скачут критики
                      в мыле и пене:
- Здорово пишут писатели, братцы!
- Гений-Казин,
              Санников-гений...
Все замечательно!
                 Рады стараться!- 
С молотка
         литература пущена.
Где вы,
       сеятели правды
                     или звезд сиятели?
Лишь в четыре этажа халтурщина:
Гиза,
     критика,
             читаки
                   и писателя.
Нынче
     стала
          зелень веток в редкость,
гол
   литературы ствол.
Чтобы стать
           поэту крепкой веткой - 
выкрепите мастерство!

1926




РАЗГОВОР С ФИНИНСПЕКТОРОМ О ПОЭЗИИ 

Гражданин  фининспектор!
                        Простите за беспокойство.
Спасибо...
          не тревожьтесь...
                           я постою...
У меня к вам
            дело
                деликатного свойства:
о месте
       поэта
            в рабочем строю.
В ряду
      имеющих
             лабазы и угодья
и я обложен
           и должен караться.
Вы требуете
           с меня
                 пятьсот в полугодие
и двадцать пять
               за неподачу деклараций.
Труд мой
        любому
              труду
                   родствен.
Взгляните - 
           сколько я потерял,
какие
     издержки
             в моем производстве
и сколько тратится
                  на материал.
Вам,
    конечно, известно явление "рифмы".
Скажем,
       строчка
              окончилась словом
                                "отца",
и тогда
       через строчку,
                     слога повторив, мы
     ставим
           какое-нибудь:
                          ламцадрица-ца.
Говоря по-вашему,
                 рифма - 
                        вексель.
Учесть через строчку! - 
                        вот распоряжение.
И ищешь
       мелочишку суффиксов и флексий
в пустующей кассе
                 склонений
                          и спряжений.
Начнешь  это
            слово
                 в строчку всовывать,
а оно не лезет - 
                нажал и сломал.
Гражданин  фининспектор,
                        честное слово,
поэту
     в копеечку влетают слова.
Говоря по-нашему,
                 рифма - 
                         бочка.
Бочка с динамитом.
                  Строчка - 
                            фитиль.
Строка додымит,
               взрывается строчка,- 
и город
       на воздух
                строфой летит.
Где найдешь,
                     на какой тариф,
рифмы,
      чтоб враз убивали, нацелясь?
Может,
      пяток
           небывалых рифм
только и остался
                что в Венецуэле.
И тянет
       меня
           в холода и в зной.
Бросаюсь,
         опутан в авансы и в займы я.
Гражданин,
          учтите билет проездной!
 - Поэзия
         - вся! - 
                 езда в незнаемое.
Поэзия - 
         та же добыча радия.
В грамм добыча,
               в год труды.
Изводишь
        единого слова ради
тысячи тонн
           словесной руды.
Но как
      испепеляюще
                 слов этих жжение
рядом
     с тлением
               слова - сырца.
Эти слова
         приводят в движение
тысячи лет
          миллионов сердца.
Конечно,
        различны поэтов сорта.
У скольких поэтов
                 легкость руки!
Тянет,
      как фокусник,
                   строчку изо рта
и у себя
         и у других.
Что говорить
            о лирических кастратах?!
Строчку
       чужую
            вставит - и рад.
Это
   обычное
          воровство и растрата
среди охвативших страну растрат.
Эти
   сегодня
          стихи и оды,
в аплодисментах
               ревомые ревмя,
войдут
      в историю
               как накладные расходы
на сделанное
            нами - 
                  двумя или тремя.
Пуд,
    как говорится,
                  соли столовой
съешь
     и сотней папирос клуби,
чтобы
     добыть
           драгоценное слово
из артезианских
               людских глубин.
И  сразу
        ниже
            налога рост.
Скиньте
       с обложенья
                   нуля колесо!
Рубль девяносто
               сотня папирос,
рубль шестьдесят
                столовая соль.
В вашей анкете
              вопросов масса:
- Были выезды?
              Или выездов нет?- 
А  что,
       если я
             десяток пегасов
загнал
      за последние
                  15 лет?!
У  вас - 
         в мое положение войдите - 
про слуг
        и имущество
                   с этого угла.
А что,
      если я
            народа водитель
и одновременно - 
                 народный слуга?
Класс
     гласит
           из слова из нашего,
а мы,
     пролетарии,
                двигатели пера.
Машину
      души
          с годами изнашиваешь.
Говорят:
        - в архив,
                  исписался,
                            пора!- 
Все меньше любится,
                   все меньше дерзается,
и лоб мой
          время
               с разбега крушит.
Приходит
        страшнейшая из амортизаций - 
амортизация
           сердца и души.
И когда
       это солнце
                 разжиревшим боровом
взойдет
       над грядущим
                   без нищих и калек,- 
я
   уже
      сгнию,
            умерший  под забором,
рядом
      с десятком
                моих коллег.
Подведите
         мой
            посмертный баланс!
Я утверждаю
           и - знаю - не налгу:
на фоне
       сегодняшних
                  дельцов и пролаз
я буду
      - один! - 
                в непролазном долгу.
Долг наш - 
           реветь
                 медногорлой сиреной
в тумане мещанья,
                 у бурь в кипенье.
Поэт
     всегда
           должник вселенной,
платящий
        на горе
               проценты
                       и пени.
Я
  в долгу
         перед Бродвейской лампионией,
перед вами,
           багдадские небеса,
перед Красной Армией,
                     перед вишнями Японии - 
перед всем,
           про что
                  не успел написать.
А  зачем
        вообще
              эта шапка Сене?
Чтобы - целься рифмой - 
                        и ритмом ярись?
Слово поэта - 
             ваше воскресение,
ваше бессмертие,
                гражданин канцелярист.
Через столетья
              в бумажной раме
возьми строку
             и время верни!
И встанет
         день этот
                  с фининспекторами,
с блеском чудес
               и с вонью чернил.
Сегодняшних дней убежденный житель,
выправьте
         в энкапеэс
                   на бессмертье билет
и, высчитав
           действие стихов,
                           разложите
заработок мой
             на триста лет!
Но сила поэта
             не только в этом,
что, вас
        вспоминая,
                  в грядущем икнут.
Нет!
    И  сегодня
              рифма поэта - 
ласка
     и лозунг,
              и штык,
                     и кнут.
Гражданин фининспектор,
                       я выплачу пять,
все
   нули
       у цифры скрестя!
Я
  по праву
          требую пядь
в ряду
      беднейших
               рабочих и крестьян.
А если
      вам кажется,
                  что всего делов - 
это пользоваться
                чужими  словесами,
то вот вам,
           товарищи,
                    мое стило,
и можете
        писать
              сами!
1926



ПЕРЕДОВАЯ ПЕРЕДОВОГО 

Довольно
        сонной,
               расслабленной праздности!
Довольно
        козырянья
                 в тысячи рук!
Республика искусства
                    в смертельной опасности - 
в опасности краска,
                   слово,
                         звук.
Громы
     зажаты
           у слова в кулаке,- 
а слово
       зовется
              только с тем,
чтоб кланялось
              событью
                     слово - лакей,
чтоб слово плелось
                  у статей в хвосте.
Брось дрожать
             за шкуры скряжьи!
Вперед забегайте,
                 не боясь суда!
Зовите рукой
            с грядущих кряжей:
"Пролетарий,
            сюда!"
Полезли
       одиночки
               из миллионной давки - 
такого, мол,
            другого
                   не увидишь в жисть.
Каждый
      рад
         подставить бородавки
под увековечливую
                 ахровскую кисть.
Вновь
     своя рубаха
                ближе к телу?
А в нашей работе
                то и ново,
что в громаде,
              класс которую сделал,
не важно
        сделанное
                 Петровым и Ивановым.
Разнообразны
            души наши.
Для боя - гром,
               для кровати - 
                             шепот.
А у нас
       для любви и для боя - 
                             марши.
Извольте
        под марш
                к любимой шлепать!
Почему
      теперь
            про чужое поем,
изъясняемся
           ариями
                 Альфреда и Травиаты?
И любви
       придумаем
                слово свое,
из сердца сделанное,
                    а не из ваты.
В годы голода,
              стужи-злюки
разве
     филармонии играли окрест?
Нет,
    свои,
         баррикадные звуки
нашел
     гудков
           медногорлый оркестр.
Старью
      революцией
                поставлена точка.
Живите под охраной
                  музейных оград.
Но мы
     не предадим
                кустарям-одиночкам
ни лозунг,
          ни  сирену,
                     ни киноаппарат.
Наша
    в коммуну
              не иссякнет вера.
Во имя коммуны
              жмись и мнись.
Каждое
      сегодняшнее дело
                      меряй,
как шаг
       в электрический,
                       в машинный коммунизм.
Довольно домашней,
                  кустарной праздности!
Довольно
        изделий ловких рук!
Федерация  муз
              в смертельной опасности - 
в опасности слово,
                  краска
                        и звук.
 
1926



ВЗЯТОЧНИКИ 

Дверь. На двери - 
                  "Нельзя без доклада"
Под Марксом,
            в кресло вкресленный,
с высоким окладом,
                  высок и гладок,
сидит
     облеченный ответственный.
На нем
      контрабандный подарок - жилет,
в кармане - 
            ручка на страже,
в другом
         уголочком торчит билет
с длиннющим
           подчищенным  стажем.
Весь день - 
            сплошная работа уму.
На лбу - 
        непролазная дума:
кому
    ему
       устроить куму,
кому приспособить кума?
Он всюду
        пристроил
                 мелкую сошку,
везде
     у него
           по лазутчику.
Он знает,
        кому подставить ножку
и где
     иметь заручку.
Каждый на месте:
невеста - 
в тресте,
кум - 
в Гум,
брат - 
в наркомат.
Все шире периферия родных,
и
  в ведомостичках узких
не вместишь
           всех сортов наградных - 
спецставки,
           тантьемы,
                    нагрузки!
Он специалист,
              но особого рода:
он
  в слове
         мистику стер.
Он понял буквально
                   "братство народов" .
как счастье братьев,
                    теть
                       и сестер.
Он думает:
          как сократить ему штаты?
У Кэт
     не глаза, а угли...
А может быть,
             место
                  оставить для Наты?
У Наты формы округлей.
А там
     в приемной - 
                 сдержанный гул,
и воздух от дыма спирается.
Ответственный жмет плечьми:
                           - Не могу!
Нормально...
            Дела разбираются!
Зайдите еще
            через день-другой...- 
Но  дней не дождаться жданных.
Напрасно
         проситель
                   согнулся дугой.
- Нельзя...
           Не имеется данных!- 
Пока поймет!
             Обшаркав  паркет,
порывшись в своих чемоданах,
проситель
          кладет на суконце пакет
с листами
          новейших данных.
Простился.
           Ладонью  пакет заслоня
- взрумянились щеки - пончики,- 
со сладострастием,
                   пальцы слюня,
мерзавец
         считает червончики.
А  давший
          по учрежденью орет,
от правильной гневности красен:
- Подать резолюцию! - 
                     И в разворот
- во весь! - 
            на бумаге:
                     "Согласен"!
Ответственный
              мчит
                   в какой-то подъезд.
Машину  оставил
               по праву.
Ответственный
             ужин с любовницей ест
ответственный
             хлещет "Абрау".
Любовницу   щиплет,
                   весел и хитр.
- Вот это
         подарочки Сонечке:
Вот это, Сонечка,
                 вам на духи.
Вот это
       вам на кальсончики...- 
Такому
      в краже рабочих тыщ
для ширмы  октябрьское зарево.

Он к нам пришел,
                чтоб советскую нищь
на кабаки разбазаривать.
Я
  белому
        руку, пожалуй, дам,
пожму, не побрезгав ею.
Я лишь усмехнусь:
                 - А здорово вам
наши
    намылили шею!- 
Укравшему хлеб
              не потребуешь кар.
Возможно
        простить и убийце.
Быть может, больной,
                    сумасшедший угар
в душе
      у него
            клубится.
Но если
       скравший
               этот вот рубль
ладонью
       ладонь мою тронет,
я, руку помыв,
              кирпичом ототру
поганую кожу с ладони.
Мы  белым
         едва обломали рога;
хромает
       пока что
               одна нога,- 
для нас,
        полусытых и латочных,
страшней
        и гаже
              любого врага
взяточник.
Железный лозунг
               партией дан.
Он нам
      недешево дался!
Долой присосавшихся
                   к нашим
                          рядам
и тех,
      кто к грошам
                   присосался!
Нам  строиться надо
                   в гигантский рост,
но эти
      обсели кассы.
Каленым железом
               выжжет  нарост
партия
      и рабочие массы.

1926





     В ПОВЕСТКУ ДНЯ 

Ставка на вас,
             комсомольцы-товарищи,- 
на вас,
       грядущее творящих!
Петь
    заставьте
             быт тарабарящий!
Расчистьте
          квартирный ящик!
За десять лет -
              устанешь бороться,-
расшатаны
        - многие!-
                  тряской.
Заплыло
       тиной
            быта болотце,
покрылось
         будничной ряской.
Мы так же
         сердца наши
                    ревностью жжем -
и суд наш
         по-старому скорый:
мы
  часто
       наганом
              и финским ножом
решаем -
        любовные споры.
Нет, взвидя,
            что есть
                    любовная ржа,
что каши вдвоем
               не сваришь,-
ты зубы стиснь
              и, руку пожав,
скажи:
      - Прощевай, товарищ!-
У скольких
          мечта:
               "Квартирку б внаем!
Свои сундуки
            да клети!
И угол мой
          и хозяйство мое -
и мой
     на стене
             портретик".
Не наше счастье -
                 счастье вдвоем!
С классом
         спаяйся четко!
Коммуна:
        все, что мое,-
                      твое,
кроме -
       зубных щеток.
И мы
    по-прежнему,
                если радостно,
по-прежнему,
            если горе нам -
мы
  топим горе в сорокаградусной
и празднуем
           радость
                  трехгорным.
Питье
     на песни б выменять нам.
Такую
     сделай, хоть тресни!
Чтоб пенистей пива,
                   чтоб крепче вина
хватали
       за душу
              песни.
         ___________

Гуляя,
      работая,
              к любимой льня,- 
думай о коммуне,
               быть или не быть ей?!
В порядок
         этого
              майского дня
поставьте
         вопрос о быте.

1926



ПРОТЕКЦИЯ
Обывателиада в 3-х частях

            1

Обыватель Михин -
друг дворничихин.
Дворник Службин
с Фелицией в дружбе.
У тети Фелиции
лицо в милиции.
Квартхоз милиции
                Федор Овечко
имеет
     в совете
             нужного человечка.
Чин лица
        не упомнишь никак:
главшвейцар
           или помистопника.
А этому чину
            домами знакома
мамаша
      машинистки секретаря райкома.
У дочки ее
          большущие связи:
друг во ВЦИКе
             (шофер в автобазе!),
а Петров, говорят,
                  развозит мужчину,
о котором
         все говорят шепоточком,-
 
маленького роста,
                 огромного чина.
Словом -
       он...
           Не решаюсь...
                       Точка.

            2

Тихий Михин
пойдет к дворничихе.
"Прошу покорненько,
попросите дворника".
Дворник стукнется
к тетке заступнице.
Тетка Фелиция
шушукнет в милиции.
Квартхоз Овечко
замолвит словечко.
А главшвейцар - 
Да Винчи с лица,
весь в бороде,
             как картина в раме,-
прямо
     пойдет
           к машинисткиной маме.
Просьбу
       дочь
           предает огласке:
глазки да ласки,
                ласки да глазки...
Кого не ловили на такую аферу?
Куда ж удержаться простаку-шоферу!
Петров подождет,
                покамест,
                         как солнце,
персонье лицо расперсонится:
- Простите, товарищ,
                    извинений тысячка...- 
И просит
        и молит, ласковей лани.
И чин снисходит:
               - Вот вам записочка.-
А в записке -
            исполнение всех желаний.

            3

А попробуй - 
            полазий
без родственных связей!
Покроют дворники
словом черненьким.
Обложит белолицая
тетя Фелиция.
Подвернется нога,
перервутся нервы
у взвидевших наган
и усы милиционеровы.
В швейцарской судачат:
                     - И не лезь к совету
все на даче,
            никого нету.-
И мама сама
           и дитя-машинистка,
невинность блюдя,
                 не допустят близко.
А разных главных
                неуловимо
шоферы
      возят и возят мимо.
Не ухватишь -
            скользкие,-
                      не люди, а налимы.
"Без доклада воспрещается".
                          Куда ни глянь,
"И пойдут они, солнцем палимы,
И застонут...".
              Дело дрянь!
Кто бы ни были
              сему виновниками
- сошка маленькая
                 или крупный кит,- 
разорвем
        сплетенную чиновниками
паутину кумовства,
                  протекций,
                            волокит.

1926



ЛЮБОВЬ 

Мир
   опять
        цветами оброс,
у мира
      весенний вид.
И вновь
       встает
             нерешенный вопрос - 
о женщинах
          и о любви.
Мы любим парад,
              нарядную песню.
Говорим красиво,
               выходя на митинг.
Но часто
        под этим,
                 покрытый плесенью,
старенький-старенький бытик.
Поет на собранье:
                "Вперед, товарищи..."
А дома,
       забыв об арии сольной,
орет на жену,
             что щи не в наваре
и что
     огурцы
           плоховато просолены.
Живет с другой - 
               киоск в ширину,
бельем - 
       шантанная дива.
Но тонким чулком
                попрекает жену:
- Компрометируешь
                 пред коллективом.- 
То лезут к любой,
                 была бы с ногами.
Пять баб
        переменит
                 в течение суток.
У нас, мол,
           свобода,
                   а не моногамия.
Долой мещанство
               и предрассудок!
С цветка на цветок
                  молодым стрекозлом
порхает,
        летает
              и мечется.
Одноему
       в мире
             кажется злом - 
это
   алиментщица.
Он рад умереть,
экономя треть,
три года
        судиться рад:
и я, мол, не я,
и она не моя,
и я вообще
          кастрат.
А любят,
       так будь
               монашенкой верной - 
тиранит
       ревностью
                всякий пустяк
и мерит
       любовь
             на калибр револьверный,
неверной
        в затылок
                 пулю пустя.
Четвертый - 
          герой десятка сражений,
а так,
      что любо-дорого,
бежит
     в перепуге
               от туфли жениной,
простой туфли Мосторга.
А другой
        стрелу любви
                    иначе метит,
путает
     - ребенок этакий - 
уловленье
         любимой
                в романические сети
с повышеньем
            подчиненной по тарифной
                                   сетке...
По женской линии
тоже вам не райские скинии.
Простенького паренька
подцепила
         барынька.
Он работать,
           а ее
               не удержать никак - 
бегает за клёшем
                каждого бульварника.
Что ж,
      сиди
          и в плаче
                   Нилом нилься.
Ишь!- 
     Жених!
- Для кого ж я, милые, женился?
Для себя - 
         или для них?- 
У родителей
           и дети этакого сорта:
- Что родители?
               И мы
                   не хуже, мол!- 
Занимаются
          любовью в виде спорта,
не успев
        вписаться в комсомол.
И дальше,
         к деревне,
                   быт без движеньица - 
живут, как и раньше,
                    из года в год.
Вот так же
          замуж выходят
                       и женятся,
как покупают
            рабочий скот.
Если будет
          длиться так
                     за годом годик,
то,
  скажу вам прямо,
не сумеет
         разобрать
                  и брачный кодекс,
где отец и дочь,
                который сын и мама.
Я не за семью.
              В огне
                    и в дыме синем
выгори
      и этого старья кусок,
где шипели
          матери-гусыни
и детей
       стерег
             - отец-гусак!
Нет.
    Но мы живем коммуной
                        плотно,
в общежитиях
            грязнеет кожа тел.
Надо
    голос
         подымать за чистоплотность
отношений наших
               и любовных дел.
Не отвиливай - 
             мол, я не венчан.
Нас
   не поп скрепляет тарабарящий.
Надо
    обвязать
            и жизнь мужчин и женщин
словом,
       нас объединяющим:
                        "Товарищи".

1926




ПОСЛАНИЕ ПРОЛЕТАРСКИМ ПОЭТАМ 

Товарищи,
        позвольте
                 без позы,
                         без маски - 
как старший товарищ,
                    неглупый и чуткий,
поразговариваю с вами,
                     товарищ Безыменский,
товарищ Светлов,
                товарищ Уткин.
Мы спорим,
         аж глотки просят лужения,
мы
  задыхаемся
            от эстрадных побед,
а у меня к вам, товарищи,
                        деловое предложение:
давайте
       устроим
              веселый обед!
Расстелим внизу
               комплименты ковровые,
если зуб на кого - 
                 отпилим зуб;
розданные
         Луначарским
                    венки лавровые - 
сложим
      в общий
             товарищеский суп.
Решим,
      что все
             по-своему правы.
Каждый поет
           по своему
                    голоску!
Разрежем
        общую курицу славы
и каждому
         выдадим
                по равному куску.
Бросим
      друг другу
                шпильки подсовывать,
разведем
        изысканный
                  словесный ажур.
А когда мне
           товарищи
                   предоставят слово - 
я это слово возьму
                  и скажу:
- Я кажусь вам
              академиком
                        с большим задом,
один, мол, я
            жрец
                поэзий непролазных.
А мне
     в действительности
                       единственное надо - 
чтоб больше поэтов
                  хороших
                         и разных.
Многие
      пользуются
                напостовской тряскою,
с тем
     чтоб себя
              обозвать получше.
- Мы, мол, единственные,
                        мы пролетарские...- 
А я, по-вашему, что - 
                    валютчик?
Я
 по существу
            мастеровой, братцы,
не люблю я
          этой
              философии нудовой.
Засучу рукавчики:
                 работать?
                          драться?
Сделай одолжение,
                 а ну, давай!
Есть
    перед нами
              огромная работа - 
каждому человеку
                нужное стихачество.
Давайте работать
                до седьмого пота
над поднятием количества,
                        над улучшением качества,
Я меряю
       по коммуне
                 стихов сорта,
в коммуну
         душа
             потому влюблена,
что коммуна,
            по-моему,
                     огромная высота,
что коммуна,
            по-моему,
                     глубочайшая глубина.
А в поэзии
          нет
             ни друзей,
                       ни родных,
по протекции
            не свяжешь
                      рифм лычки.
Оставим
       распределение
                    орденов и наградных,
бросим, товарищи,
                 наклеивать ярлычки.
Не хочу
       похвастать
                 мыслью новенькой,
но по-моему - 
            утверждаю без авторской спеси - 
коммуна - 
        это место,
                  где исчезнут чиновники
и где будет
           много
                стихов и песен.
Стоит
     изумиться
              рифмочек парой нам - 
мы
  почитаем поэтика гением.
Одного
      называют
              красным Байроном,
другого - 
        самым красным Гейнем.
Одного боюсь - 
             за вас и сам,- 
чтоб не обмелели
                наши души,
чтоб мы
       не возвели
                 в коммунистический сан
плоскость раешников
                   и ерунду частушек.
Мы духом одно,
              понимаете сами:
по линии сердца
               нет раздела.
Если
    вы не за нас,
                а мы
                    не с вами,
то черта ль
           нам
              остается делать?
А если я
        вас
           когда-нибудь крою
и на вас
        замахивается
                    перо-рука,
то я, как говорится,
                   добыл это кровью,
я
 больше вашего
              рифмы строгал.
Товарищи,
         бросим
               замашки торгашьи
- моя, мол, поэзия - 
                    мой лабаз!- 
всё, что я сделал,
                  все это ваше - 
рифмы,
      темы,
           дикция,
                  бас!
Что может быть
              капризней славы
                             и пепельней?
В гроб,что ли,
              брать,
                    когда умру?
Наплевать мне, товарищи,
                        в высшей степени
на деньги,
          на славу
                  и на прочую муру!
Чем нам
       делить
             поэтическую власть,
сгрудим
       нежность слов
                    и слова-бичи,
и давайте
         без завистей
                     и без фамилий
                                  класть
в коммунову стройку
                   слова-кирпичи.
Давайте,
        товарищи,
                 шагать в ногу.
Нам не надо
           брюзжащего
                     лысого парика!
А ругаться захочется - 
                      врагов много
по другую сторону
                 красных баррикад.

1926



ФАБРИКА БЮРОКРАТОВ 


Его прислали
            для проведенья режима.
Средних способностей.
                    Средних лет.
В мыслях - планы.
                В сердце - решимость.
В кармане - перо
                и партбилет.
Ходит,
     распоряжается энергичным жестом.
Видно - 
       занимается новая эра!
Сам совался в каждое место,
всех переглядел - 
                от зава до курьера.
Внимательный
           к самым мельчайшим крохам,
вздувает
        сердечный пыл...
Но бьются
         слова,
              как об стену горохом,
об - 
    канцелярские лбы.
А что канцелярии?
                Внимает, мошенница!
Горите
      хоть солнца ярче,- 
она
   уложит
         весь пыл в отношеньица,
в анкетку
         и в циркулярчик.
Бумажку
       встречать
                с отвращением нужно.
А лишь
      увлечешься ею, - 
то через день
             голова заталмужена
в бумажную ахинею.
Перепишут все
             и, канителью исходящей нитясь,
на доклады
          с папками идут:
- Подпишитесь тут!
                  Да тут вот подмахнитесь!..
И вот тут, пожалуйста!..
                       И тут!..
                              И тут!..- 
Пыл
   в чернила уплыл
                  без следа.
Пред
    в бумагу
            всосался, как клещ...
Среда  - 
это
   паршивая вещь!!
Глядел,
       лицом
            белее мела,
сквозь канцелярский мрак.
Катился пот,
           перо скрипело,
рука свелась
            и вновь корпела,- 
но без конца
            громадой белой
росла
     гора бумаг.
Что угодно
          подписью подляпает,
и не разберясь:
               куда,
                   зачем,
                         кого?
Собственную
           тетушку
                  назначит римской папою.
Сам себе
        подпишет
                смертный приговор.
Совести
       партийной
                слабенькие писки
заглушает
         с днями
                исходящий груз.
Раскусил чиновник
                 пафос переписки,
облизнулся,
           въелся
                 и - вошел во вкус.
Где решимость?
              планы?
                    и молодчество?
Собирает канцелярию,
                    загривок мыля ей.
- Разузнать
           немедля
                  имя - отчество!
Как
   такому
         посылать конверт
                         с одной фамилией??!- 
И опять
       несется
              мелким лайцем:
- Это так-то службу мы несем?!
Написали просто
               "прилагается"
и забыли написать
                 "при сем"!- 
В течение дня
страну наводня
потопом
       ненужной бумажности,
в машину
        живот
уложит - 
        и вот
на дачу
       стремится в важности.
Пользы от него,
              что молока от черта,
что от пшенной каши - 
                    золотой руды.
Лишь растут
           подвалами
                    отчеты,
вознося
       чернильные пуды.
Рой чиновников
              с недели на день
аннулирует
          октябрьский гром и лом,
и у многих
          даже
              проступают сзади
пуговицы
        дофевральские
                     с орлом.
Поэт
    всегда
          и добр и галантен,
делиться выводом рад.
Во-первых:
          из каждого
                    при известном таланте
может получиться
                бюрократ.
Вывод второй
            (из фельетонной водицы
вытекал не раз
              и не сто):
коммунист не птица,
                  и незачем обзаводиться
ему
   бумажным хвостом.
Третий:
       поднять бы его за загривок
от бумажек,
           разостланных низом,


чтоб бумажки,
             подписанные
                        прямо и криво,
не заслоняли
            ему
               коммунизм.
1926



ТОВАРИЩУ НЕТТЕ 
 
      пароходу и человеку

Я недаром вздрогнул.
                    Не загробный вздор.
В порт,
       горящий,
               как расплавленное лето,
разворачивался
              и входил
                      товарищ "Теодор
Нетте".
Это - он.
         Я узнаю его.
В блюдечках - очках спасательных кругов.
- Здравствуй, Нетте!
                    Как я рад, что ты живой
дымной жизнью труб,
                   канатов
                          и крюков.
Подойди сюда!
             Тебе не мелко?
От Батума,
          чай, котлами покипел...
Помнишь, Нетте,- 
                в бытность человеком
ты пивал чаи
            со мною в дипкупе?
Медлил ты.
          Захрапывали сони.
Глаз
    кося
        в печати сургуча,
напролет
        болтал о Ромке Якобсоне
и смешно потел,
               стихи уча.
Засыпал к утру.
               Курок
                    аж палец свел...
Суньтеся - 
          кому охота!
Думал ли,
         что через год всего
встречусь я
           с тобою - 
                     с пароходом.
За кормой лунища.
                 Ну и здорово!
Залегла,
        просторы надвое порвав.
Будто навек
           за собой
                   из битвы коридоровой
тянешь след героя,
                  светел и кровав.
В коммунизм из книжки
                     верят средне.
"Мало ли,
         что можно
                  в книжке намолоть!"
А такое - 
         оживит внезапно "бредни"
и покажет
         коммунизма
                   естество и плоть.
Мы живем,
         зажатые
                железной клятвой.
За нее - 
        на крест,
                 и пулею чешите:
это - 
     чтобы в мире
                 без России,
                            без Латвии,
жить единым
           человечьим общежитьем.
В наших жилах - 
               кровь, а не водица.
Мы идем
       сквозь револьверный лай,
чтобы,
      умирая,
             воплотиться
в пароходы,
           в строчки
                    и в другие долгие дела.

Мне бы жить и жить,
                   сквозь годы мчась.
Но в конце хочу - 
                 других желаний нету - 
встретить я хочу
                мой смертный час
так,
    как встретил смерть
                       товарищ Нетте.


15 июля 1926 г., Ялта 



УЖАСАЮЩАЯ ФАМИЛЬЯРНОСТЬ 


Куда бы
       ты
         ни направил разбег,
и как ни ерзай,
и где ногой ни ступи,- 
есть Марксов проспект,
и улица Розы,
и Луначарского - 
                переулок или тупик.
Где я?
      В Ялте или в Туле?
Я в Москве
          или в Казани?
Разберешься?
           - Черта в стуле!
Не езда, а - наказанье.
Каждый дюйм
           бытия земного
профамилиен
           и разыменован.
В голове
        от имен
               такая каша!
Как общий котел пехотного полка.
Даже пса дворняжку
                  вместо
                        "Полкаша"
зовут:
      "Собака имени Полкан".
"Крем Коллонтай.
                Молодит и холит".
"Гребенки Мейерхольд".
"Мочала
а-ля Качалов".
"Гигиенические подтяжки
имени Семашки".
После этого
           гуди во все моторы,
наизобретай идей мешок,
все равно - 
           про Мейерхольда будут спрашивать:
                                     - "Который?
Это тот, который гребешок?"
Я
 к великим
          не суюсь в почетнейшие лики.
Я солдат
        в шеренге миллиардной.
Но и я
      взываю к вам
                  от всех великих:
- Милые,
        не обращайтесь с ними фамильярно!

1926



КАНЦЕЛЯРСКИЕ ПРИВЫЧКИ 


Я
 два месяца
           шатался по природе,
чтоб смотреть цветы
                   и звезд огнишки.
Таковых не видел.
                 Вся природа вроде
телефонной книжки.
Везде - 
       у скал,
              на массивном грузе
Кавказа
       и Крыма скалоликого,
на стенах уборных,
                  на небе,
                          на пузе
лошади Петра Великого,
от пыли дорожной
                до гор,
                       где грозы
гремят,
       грома потрясав,- 
везде
     отрывки стихов и прозы,
фамилии
       и адреса.
"Здесь были Соня и Ваня Хайлов.

Семейство ело и отдыхало".
"Коля и Зина
            соединили души".
Стрела
      и сердце
              в виде груши.
"Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Комсомолец Петр Парулайтис".
"Мусью  Гога,
парикмахер из Таганрога".
На  кипарисе,
             стоящем века,
весь алфавит:
             а б в г д е ж з к.
А у этого
         от лазанья
                   талант иссяк.
Превыше орлиных зон
просто и мило:
              "Исак
Лебензон".
Особенно
        людей
             винить не будем.
Таким нельзя
            без фамилий и дат!
Всю жизнь канцелярствовали,
                           привыкли люди.
Они
   и на скалу
             глядят, как на мандат.
Такому,
       глядящему
                за чаем
                       с балконца
как солнце
          садится в чаще,
ни восход,
          ни закат,
                   а даже солнце - 
входящее
        и исходящее.
Эх!
   Поставь меня
               часок
                    на место Рыкова,
я б
   к весне
          декрет железный выковал:
"По фамилиям
            на стволах и скалах
узнать
      подписавшихся малых.
Каждому
       в лапки
дать по тряпке.
За спину ведра - 
и марш бодро!
Подписавшимся
             и Колям
                    и Зинам
собственные имена
                 стирать бензином.
А чтоб энергия
              не пропадала даром,
кстати и Ай-Петри
                 почистить скипидаром.
А кто
     до того
            к подписям привык,
что снова
         к скале полез,- 
у этого
       навсегда
               закрывается лик - 
без".
Под декретом подпись
                    и росчерк броский - 
                                Владимир Маяковский.

1926 Ялта, Симферополь, Гурзуф, Алупка



ХУЛИГАН 

Республика наша в опасности.
                            В дверь
лезет
     немыслимый зверь.
Морда матовым рыком гулка,
лапы - 
      в кулаках.
Безмозглый,
           и две ноги для ляганий,
вот - портрет хулиганий.
Матроска в полоску,
                  словно леса.
Из этих лесов
             глядят телеса.
Чтоб замаскировать рыло мандрилье,
шерсть
      аккуратно
               сбрил на рыле.
Хлопья пудры
            ("Лебяжьего пуха"!),
бабочка-галстук
               от уха до уха.
Души не имеется.
               (Выдумка бар!)
В груди - 
         пивной
                и водочный пар.
Обутые лодочкой
качает ноги водочкой.
Что ни шаг - 
враг.
- Вдрызг фонарь,
                враги - фонари.
Мне темно,
          так никто не гори.
Враг - дверь,
             враг - дом,
враг - 
      всяк,
           живущий трудом.
Враг - читальня.
                Враг - клуб.
Глупейте все,
             если я глуп!- 
Ремень в ручище,
                и на нем
повисла гиря кистенем.
Взмахнет,
         и гиря вертится,- 
а ну - 
      попробуй встретиться!
По переулочкам - луна.
Идет одна.
          Она юна.
- Хорошенькая!
              (За косу.)
Обкрутимся без загсу!- 
Никто не услышит,
                 напрасно орет
вонючей ладонью зажатый рот.
- Не нас контрапупят - 
                      не наше дело!
Бежим, ребята,
              чтоб нам не влетело!- 
Луна
    в испуге
            за тучу пятится
от рваной груды
                мяса и платьица.
А в ближней пивной
                  веселье неистовое.
Парень
      пиво глушит
                 и посвистывает.
Поймали парня.
              Парня - в суд.
У защиты
        словесный зуд:
- Конечно,
          от парня
                  уйма вреда,
но кто виноват?- 
                Среда.
В нем
     силу сдерживать
                    нет моготы.
Он - русский.
             Он - 
                 богатырь!
- Добрыня Никитич!
                  Будьте добры,
не трогайте этих Добрынь!- 
Бантиком
        губки
             сложил подсудимый.
Прислушивается
              к речи зудимой.
Сидит
     смирней и краше,
чем сахарный барашек.
И припаяет судья
                (сердобольно)
"4 месяца".
Довольно!
Разве
     зверю,
           который взбесится,
дают
    на поправку
               4 месяца?
Деревню - на сход!
                  Собери
                        и при ней
словами прожги парней!
Гуди,
     и чтоб каждый завод гудел
об этой
       последней беде.
А кто
     словам не умилится,
тому
    агитатор - 
              шашка милиции.
Решимость
         и дисциплина,
                      пружинь
тело рабочих дружин!
Чтоб, если
          возьмешь за воротник,
хулиган раскис и сник.
Когда
     у больного
               рука гниет - 
не надо жалеть ее.
Пора
    топором закона
                  отсечь
гнилые
      дела и речь!

1926



ХУЛИГАН 

Ливень докладов.
                Преете?
                       Прей!
А под клубом,
             гармошкой избранные,
в клубах табачных
                 шипит "Левенбрей",
в белой пене
            прибоем
                   трехгорное...
Еле в стул вмещается парень.
Один кулак - 
            четыре кило.
Парень взвинчен.
                Парень распарен.
Волос взъерошенный.
                   Нос лилов.
Мало парню такому доклада.
Парню - 
       слово душевное нужно.
Парню
     силу выхлестнуть надо.
Парню надо...
            - новую дюжину!
Парень выходит.
               Как в бурю на катере.
Тесен фарватер.
               Тело намокло.
Парнем разосланы
                к чертовой матери
бабы,
     деревья,
             фонарные стекла.
Смотрит - 
         кому бы заехать в ухо?
Что башка не придумает дурья?!
Бомба
     из безобразий и ухарств,
дурости,
        пива
            и бескультурья.
Так, сквозь песни о будущем рае,
только солнце спрячется, канув,
тянутся
       к центру огней
                      от окраин
драка,
      муть
           и ругня хулиганов.
Надо
    в упор им - 
               рабочьи дружины,
надо,
     чтоб их
            судом обломало,
в спорт
       перелить
               мускулья пружины,- 
надо и надо,
            но этого мало...
Суд не скрутит - 
                 набрать имен
и раструбить
            в молве многогласой,
чтоб на лбу горело клеймо:
"Выродок рабочего класса".
А главное - помнить,
                    что наше тело
дышит
     не только тем, что скушано;
надо - 
      рабочей культуры дело
делать так,
           чтоб не было скушно.
   
1926



РАЗГОВОР НА ОДЕССКОМ РЕЙДЕ
  ДЕСАНТНЫХ СУДОВ: "СОВЕТСКИЙ ДАГЕСТАН"
        И "КРАСНАЯ АБХАЗИЯ" 



Перья-облака,
             закат расканарейте!
Опускайся,
          южной ночи гнет!
Пара
    пароходов
             говорит на рейде:
то один моргнет,
                а то
                    другой моргнет.
Что сигналят?
             Напрягаю я
                       морщины лба.
Красный раз...
              угаснет,
                      и зеленый...
Может быть,
           любовная мольба.


Может быть,
           ревнует разозленный.
Может, просит:
              "Красная Абхазия"!
Говорит
       "Советский Дагестан".
Я устал,
        один по морю лазая,
подойди сюда
            и рядом стань.- 
Но в ответ
          коварная
                  она:
- Как-нибудь
            один
                живи и грейся.
Я
 теперь
       по мачты влюблена
в серый "Коминтерн",
                    трехтрубный крейсер.
- Все вы,
         бабы,
              трясогузки и канальи...
Что ей крейсер,
               дылда и пачкун?- 
Поскулил
        и снова засигналил!
- Кто-нибудь,
             пришлите табачку!..
Скучно здесь,
             нехорошо
                     и мокро.
Здесь
     от скуки
             отсыреет и броня...- 
Дремлет мир,
            на Черноморский округ
синь-слезищу
            морем оброня.

 1926
 
 
 
ПИСЬМО ПИСАТЕЛЯ
  ВЛАДИМИРА ВЛАДИМИРОВИЧА МАЯКОВСКОГО
              ПИСАТЕЛЮ
    АЛЕКСЕЮ МАКСИМОВИЧУ ГОРЬКОМУ  


Алексей Максимович,
                   как помню,
                             между нами
что-то вышло
            вроде драки
                       или ссоры.
Я ушел,
       блестя
             потертыми штанами;
взяли Вас
         международные рессоры.
Нынче - 
        иначе.
Сед височный блеск,
                   и взоры озаренней.
Я не лезу
         ни с моралью,
                      ни в спасатели,
без иронии,

как писатель
            говорю с писателем.
Очень жалко мне, товарищ Горький,
что не видно
            Вас
               на стройке наших дней.
Думаете - 
         с Капри,
                 с горки
Вам видней?
Вы
  и Луначарский - 
                 похвалы повальные,
добряки,
        а пишущий
                 бесстыж - 
тычет
     целый день
               свои
                   похвальные
листы.
Что годится,
чем гордиться?
Продают "Цемент"
                со всех лотков.
Вы
  такую книгу, что ли, цените?
Нет нигде цемента,
                  а Гладков
написал
       благодарственный молебен о цементе.
Затыкаешь ноздри,
                 нос наморщишь
и идешь
       верстой болотца длинненького.
Кстати,
       говорят,
               что Вы открыли мощи
этого...
        Калинникова.
Мало знать
          чистописаниев ремесла,
расписать закат
               или цветенье редьки.
Вот
   когда
        к ребру душа примерзла,
ты
  ее попробуй отогреть-ка!
Жизнь стиха - 
тоже тиха.
Что горенья?
            Даже
                нет и тленья
в их стихе
          холодном
                  и лядащем.
Все
   входящие
           срифмуют впечатления
и печатают
          в журнале
                   в исходящем.
А рядом
       молотобойцев
                   анапестам
учит
    профессор Шенгели.
Тут
   не поймете просто-напросто,
в гимназии вы,
              в шинке ли?
Алексей Максимович,
                   у Вас
                        в Италии
Вы
  когда-нибудь
              подобное
                      видали?
Приспособленность
                 и ласковость дворовой,
деятельность
            блюдо-рубле - и тому подобных "лиз"
называют многие
               - "здоровый
реализм".- 
И мы реалисты,
              но не на подножном
корму,
      не с мордой, упершейся вниз,- 
мы в новом,
           грядущем быту,
                         помноженном
на электричество
                и коммунизм.
Одни мы,
        как ни хвалите халтуры,
но, годы на спины грузя,
тащим
     историю литературы - 
лишь мы
       и наши друзья.
Мы не ласкаем
             ни глаза,
                      ни слуха.
Мы - 
    это Леф,
            без истерики - 
                          мы
по чертежам
           деловито
                   и сухо
строим
      завтрашний мир.
Друзья - 
        поэты рабочего класса.
Их знание
         невелико,
но врезал
        инстинкт
                в оркестр разногласый
буквы
     грядущих веков.
Горько
      думать им
               о Горьком-эмигранте.
Оправдайтесь,
             гряньте!
Я знаю - 
        Вас ценит
                 и власть
                         и партия,
Вам дали б все - 
                от любви
                        до квартир.
Прозаики
        сели
            пред Вами
                     на парте б:
- Учи!
      Верти!- 
Или жить вам,
             как живет Шаляпин,
раздушенными аплодисментами оляпан?
Вернись
       теперь
             такой артист
назад
     на русские рублики - 
я первый крикну:
                - Обратно катись,
народный артист Республики!- 
Алексей Максимыч,
                 из-за Ваших стекол
виден
     Вам
        еще
           парящий сокол?
Или
   с Вами
         начали дружить
по саду
       ползущие ужи?
Говорили
        (объясненья ходкие!),
будто
     Вы
       не едете из-за чахотки.
И Вы
    в Европе,
             где каждый из граждан
смердит покоем,
               жратвой,
                       валютцей!
Не чище ль
          наш воздух,
                     разреженный дважды
грозою
      двух революций!
Бросить Республику
                  с думами,
                           с бунтами,
лысинку
       южной зарей озарив,- 
разве не лучше,
               как Феликс Эдмундович,
сердце
      отдать
            временам на разрыв.
Здесь
     дела по горло,
                   рукав по локти,
знамена неба
            алы,
и соколы - 
          сталь в моторном клекоте - 
глядят,
       чтоб не лезли орлы.
Делами,
       кровью,
              строкою вот этою,
нигде
     не бывшею в найме,- 
я славлю
        взвитое красной ракетою
Октябрьское,
            руганное
                     и пропетое,
пробитое пулями знамя!

1926



ДОЛГ УКРАИНЕ 

Знаете ли вы
            украинскую ночь?
Нет,
   вы не знаете украинской ночи!
Здесь
     небо
         от дыма
                становится черно,
и герб
      звездой пятиконечной вточен.
Где горилкой,
             удалью
                   и кровью
Запорожская
           бурлила Сечь,
проводов уздой
              смирив Днепровье,
Днепр
     заставят
             на турбины течь.
И Днипро
        по проволокам-усам
электричеством
              течет по корпусам.
Небось, рафинада
и Гоголю надо!

Мы  знаем,
          курит ли,
                   пьет ли Чаплин;
мы знаем
        Италии безрукие руины;
мы знаем,
         как Дугласа
                    галстух краплен...
А что мы знаем
              о лице Украины?
Знаний груз
           у русского
                      тощ - 
тем, кто рядом,
               почета мало.
Знают вот
         украинский борщ,
знают вот
         украинское сало.
И с культуры
            поснимали пенку:
кроме
     двух
         прославленных Тарасов - 
Бульбы
      и известного Шевченка,- 
ничего не выжмешь,
                  сколько ни старайся.
А если прижмут - 
                зардеется розой
и выдвинет
          аргумент новый:
возьмет и расскажет
                   пару курьезов - 
анекдотов
         украинской мовы.
Говорю себе:
            товарищ москаль,
на Украину
          шуток не скаль.
Разучите
        эту мову
                на знаменах - 
                             лексиконах алых,- 
эта мова
        величава и проста:
"Чуешь, сурмы заграли,
час расплаты настав..."
Разве может быть
                затрепанней
                           да тише
слова
      поистасканного
                    "Слышишь"?!
Я
 немало слов придумал вам,
взвешивая их,
             одно хочу лишь,- 
чтобы стали
           всех
               моих
                   стихов слова
полновесными,
            как слово "чуешь".
Трудно
      людей
           в одно истолочь,
собой
     кичись не очень.
Знаем ли мы украинскую ночь?
Нет,
    мы не знаем украинской ночи.

1926



ОКТЯБРЬ 

         1917 - 1926 

Если
    стих
        сердечный раж,
если
    в сердце
            задор смолк,
голосами его будоражь
комсомольцев
            и комсомолок.
Дней шоферы
           и кучера

гонят
     пулей
          время свое,
а как будто
           лишь вчера
были
    бури
        этих боев.
В шинелях,
          в поддевках идут...
Весть:
     "Победа!"
              За  Смольный порог.
Там Ильич и речь,
                 а тут
пулеметный говорок.
Мир
   другими людьми оброс;
пионеры
       лет десяти
задают про Октябрь вопрос,
как про дело
            глубоких седин.
Вы
Академическая клиника Мюнхенского университета Людвига-Максимилиана www.klinikum-starnberg.ru
гостевая книга admin@v-mayakovsky.com наверх