Цикл стихотворений "Париж" (1925 год)


ЕДУ 

Билет -  
       щелк.
           Щека -  
                 чмок.
Свисток -  
         и рванулись туда мы,
куда,
    как сельди,
              в сети чулок
плывут
      кругосветные дамы.
Сегодня приедет -  
                 уродом-урод,
а завтра -  
          узнать посмейте-ка:
в одно
      разубран
              и город и рот -  
помады,
      огней косметика.
Веселых
       тянет в эту вот даль.
В Париже  грустить?
                   Едва ли!
В Париже
        площадь
               и та Этуаль,
а звезды -  
          так сплошь этуали.
Засвистывай,
            трись,
                 врезайся и режь
сквозь Льежи
            и об Брюссели.
Но нож
      и Париж,
             и Брюссель,
                       и Льеж -  
тому,
    кто, как я, обрусели.
Сейчас бы
         в сани
               с ногами -  
в снегу,
        как в газетном листе б...
Свисти,
       заноси снегами
меня,
     прихерсонская степь...
Вечер,
      поле,
           огоньки,
дальняя дорога,-  
сердце рвется от тоски,
а в груди -  
           тревога.
Эх, раз,
       еще раз,
стих - в  пляс.
Эх, раз,
        еще раз,
рифм хряск.
Эх,раз,
      еще раз,
еще много, много раз...
Люди
    разных стран и рас,
копая порядков грядки,
увидев,
      как я
           себя протряс,
скажут:
      в лихорадке.

1925



ГОРОД 

Один Париж -  
            адвокатов,
                     казарм,
другой -  
        без казарм и без Эррио.
Не оторвать
           от второго
                     глаза -  
от этого города серого.
Со стен обещают:
                "Un verre de koto
donne de l'energie" 
Вином любви
           каким
                и кто
мою взбудоражит жизнь?
Может,
     критики
            знают лучше.
Может,
     их
       и слушать  надо.
Но кому я, к черту, попутчик!
Ни души
       не шагает
                рядом.
Как раньше,
           свой
               раскачивай горб
впереди
       поэтовых арб -  
неси,
    один,
        и радость,
                 и скорбь,
и прочий
        людской скарб.
Мне скучно
          здесь
               одному
                     впереди,-  
поэту
     не надо многого,-  
пусть
     только
           время
                скорей родит
такого, как я,
              быстроногого.
Мы рядом
        пойдем
              дорожной пыльцой.
Одно
    желанье
           пучит:
мне скучно -  
            желаю
                 видеть в лицо,
кому это
        я
         попутчик?!
"Je suis un chameau",
                    в плакате стоят
литеры,
      каждая - фут.
Совершенно верно:
                "Je suis",-  
                           это
                              "я",
а "chameau" - это
                 "я верблюд".
Лиловая туча,
             скорей нагнись,
меня
    и Париж полей,
чтоб только
          скорей
                зацвели огни
длиной
      Елисейских полей.
Во все огонь -  
              и небу в темь
и в чернь промокшей пыли.
В огне
      жуками
            всех систем
жужжат
      автомобили.
Горит вода,
          земля горит,
горит
     асфальт
            до жжения,
как будто
         зубрят
               фонари
таблицу умножения.
Площадь
       красивей
               и тысяч
                      дам-болонок.
Эта площадь
           оправдала б
                      каждый город.
Если б был я
           Вандомская колонна,
я б женился
           на Place la concorde.

1925



ВЕРЛЕН И СЕЗАН 

     
Я стукаюсь
          о стол,
                о шкафа острия -  
четыре метра ежедневно мерь.
Мне тесно здесь
               в отеле Istria -  
на коротышке
            rue Campagne - Premiere.
Мне жмет.
         Парижская жизнь не про нас -  
в бульвары
          тоску рассыпай.
Направо от нас -  
                Boulevard Montparnasse,
налево -  
        Boulevard  Raspail.
Хожу и хожу,
           не щадя каблука,-  
хожу
    и ночь и день я,-  
хожу трафаретным поэтом, пока
в глазах
        не встанут виденья.
Туман - парикмахер,
                  он делает гениев -  
загримировал
            одного
                  бородой -  
Добрый вечер, m-r Тургенев.

Добрый вечер, m-me Виардо.
Пошел:
     "За что боролись?
                      А Рудин?..
А вы,
    именье
          возьми подпальни..."
Мне
   их разговор эмигрантский
                           нуден,
и юркаю
       в кафе от скульни.
Да.
   Это он,
         вот эта сова -  
не тронул
         великого
                 тлен.
Приподнял шляпу:
                "Comment ca va,
cher camarade Verlaine?" 
Откуда вас знаю?
                Вас знают все.
И вот
     довелось состукаться.
Лет сорок
         вы тянете
                  свой абсент
из тысячи репродукций.
Я раньше
        вас
           почти не читал,
а нынче -  
         вышло  из моды,-  
и рад бы прочесть -  
                   не поймешь ни черта:
по-русски дрянь,-  
                  переводы.
Не злитесь,-  
            со мной,
                   должно быть, и вы
знакомы
       лишь понаслышке.
Поговорим
         о пустяках путевых,
о нашинском ремеслишке.
Теперь
      плохие стихи -  
                    труха.
Хороший -  
          себе дороже.
С хорошим
         и я б
              свои потроха
сложил
      под забором
                 тоже.
Бумаги
      гладь
           облевывая
пером,
      концом губы -  
поэт,
     как блядь рублевая,
живет
     с словцом любым.
Я жизнь
       отдать
             за сегодня
                       рад.
Какая это громада!
Вы чуете
        слово -  
               пролетариат? -  
ему
   грандиозное надо.
Из кожи
       надо
           вылазить тут,
а нас -  
       к журнальчикам
                     премией.
Когда ж поймут,
              что поэзия -  
                          труд,
что место нужно
               и время ей.
"Лицом к деревне"-  
                 заданье дано,-  
за гусли,
        поэты-други!
Поймите ж -  
           лицо у меня
                      одно -  
оно лицо,
         а не флюгер.
А тут и ГУС
           отверзает уста:
вопрос не решен.
               "Который?
Поэт?
    Так ведь это ж -  
                    просто кустарь,
простой кустарь,
                без мотора".
Перо
    такому
          в язык вонзи,
прибей
      к векам кунсткамер.
Ты врешь.
        Еще
           не найден бензин,
что движет
          сердец кусками.
Идею
    нельзя
          замешать на воде.
В воде
      отсыреет идейка.
Поэт
    никогда
           и не жил без идей.
Что я -  
       попугай?
               индейка?
К рабочему
          надо
              идти серьезней -  
недооценили их мы.
Поэты,
     покайтесь,
              пока не поздно,
во всех
       отглагольных рифмах.
У нас
     поэт
         событья берет -  
спишет
      вчерашний гул,
а надо
      рваться
             в завтра,
                     вперед,
чтоб брюки
          трещали
                 в шагу.
В садах коммуны
               вспомнят о барде -  
какие
     птицы
          зальются им?
Что
   будет
        с веток
               товарищ Вардин
рассвистывать
             свои резолюции?!
За  глотку возьмем.
                  "Теперь поори,
несбитая быта морда!"
И  вижу,
       зависть
              зажглась и горит
в глазах
        моего натюрморта.
И каплет
        с Верлена
                 в стакан слеза.
Он весь -  
         как зуб на сверле.
Тут
   к нам
        подходит
                Поль Сезан:
"Я
  так
     напишу  вас, Верлен".
Он пишет.
        Смотрю,
               как краска свежа.
Monsieur,
         простите вы меня,
у нас
     старикам,
              как под хвост вожжа,
бывало
      от вашего имени.
Бывало -  
        сезон,
              наш бог - Ван-Гог,
другой сезон -  
              Сезан.
Теперь
      ушли  от искусства
                        вбок -  
не краску любят,
               а сан.
Птенцы -  
        у них
             молоко на губах,-  
а с детства
           к смирению падки.
Большущее имя взяли
                   АХРР,
а чешут
       ответственным
                    пятки.
Небось
      не напишут
                мой портрет,-  
не трут
       понапрасну
                 кисти.
Ведь то же
          лицо как будто,-  
                          ан нет,
рисуют
      кто поцекистей.
Сезан
     остановился на линии,
и весь
      размерсился - тронутый.
Париж,
      фиолетовый,
                 Париж  в анилине,
вставал
       за окном "Ротонды".

1925



NOTRE-DAME 

Другие здания
             лежат,
                 как грязная кора,
в воспоминании
              о NOTRE-DAME'е.
Прошедшего
           возвышенный корабль,
о время зацепившийся
                    и севший на мель.
Раскрыли дверь -  
                 тоски тяжелей;
желе
    из железа -  
               нелепее.
Прошли
      сквозь монаший
                    служилый  елей
в соборное великолепие.
Читал
     письмена,
             украшавшие храм,
про боговы блага
                на небе.
Спускался в партер,
                  подымался к хорам,
смотрел удобства
                и мебель.
Я вышел -  
         со мной
                переводчица-дура,
щебечет
       бантиком-ротиком:
"Ну, как вам
            нравится архитектура?
Какая небесная готика!"
Я взвесил все
             и обдумал,-  
                        ну вот:
он лучше Блаженного Васьки.
Конечно,
       под клуб не пойдет -  
                          темноват,-
об этом не думали
                 классики.
Не стиль...
          Я в этих делах не мастак.
Не дался
        старью на съедение.
Но то хорошо,
             что уже места
готовы тебе
           для сидения.
Его
   ни к чему
            перестраивать заново -  
приладим
        с грехом пополам,
а в наших -  
          ни стульев нет,
                        ни органов.
Копнешь -  
         одни купола.
И лучше б оркестр,
                 да игра дорога -  
сначала
       не будет финансов,-  
а то ли дело
            когда орган -  
играй
     хоть пять сеансов.
Ясно -  
      репертуар иной -  
фокстроты,
          а не сопенье.
Нельзя же
         французскому Госкино
духовные песнопения.
А для рекламы -  
               не храм,
                      а краса -  
старайся
        во все тяжкие.
Электрорекламе -  
                лучший  фасад:
меж башен
         пустить перетяжки,
да буквами разными:
                  "Signe de Zoro",
чтоб буквы бежали,
                 как мышь.
Такая реклама
             так заорет,
что видно
         во весь Boulmiche.
А если
      и лампочки
                вставить в глаза
химерам
       в углах собора,
тогда -  
       никто не уйдет назад:
подряд -  
        битковые сборы!
Да, надо
        быть
            бережливым тут,
ядром
     чего
         не попортив.
В особенности,
              если пойдут
громить
       префектуру
                 напротив.

1925



ВЕРСАЛЬ 

По этой
       дороге,
              спеша во дворец,
бесчисленные Людовики
трясли
      в шелках
              золоченых каретц
телес
     десятипудовики.
И ляжек
       своих
            отмахав шатуны,
по ней,
       марсельезой пропет,
плюя на корону,
              теряя штаны,
бежал
     из Парижа
              Капет.
Теперь
      по ней
            веселый Париж
гоняет
      авто рассиян,-  
кокотки,
        рантье, подсчитавший барыш,
американцы
          и я.
Версаль.
        Возглас первый:
"Хорошо жили стервы!"
Дворцы
      на тыши спален и зал -  
и в каждой
          и стол
                и кровать.
Таких
     вторых
           и построить нельзя - 
хоть целую жизнь
                воровать!
А за дворцом,
             и сюды
                   и туды,
чтоб жизнь им
             была
                 свежа,
пруды,
      фонтаны,
              и снова пруды
с фонтаном
          из медных жаб.
Вокруг,
      в поощренье
                 жантильных манер,
дорожки
       полны статуями -  
везде Аполлоны,
               а этих
                     Венер
безруких,-  
          так целые уймы.
А дальше -  
          жилья
               для их Помпадурш -  
Большой Трианон
               и Маленький.
Вот тут
       Помпадуршу
                 водили под душ,
вот тут
       помпадуршины  спаленки.
Смотрю на жизнь -  
                 ах, как не нова!
Красивость -  
             аж дух выматывает!
Как будто
         влип
             в акварель Бенуа,
к каким-то
          стишкам Ахматовой.
Я все осмотрел,
               поощупал вещи.
Из всей
       красотищи этой
мне
   больше всего
               понравилась трещина
на столике
          Антуанетты.
В него
      штыка революции
                     клин
вогнали,
        пляша под распевку,
когда
     санкюлоты
              поволокли
на эшафот
         королевку.
Смотрю,
       а все же -  
                 завидные видики!
Сады завидные -  
                в розах!
Скорей бы
         культуру
                 такой же выделки,
но в новый,
          машинный розмах!
В музеи
       вот эти
              лачуги б вымести!
Сюда бы -  
          стальной
                  и стекольный
рабочий дворец
              миллионной вместимости,-  
такой,
     чтоб и глазу больно.
Всем,
     еще имеющим
                купоны
                      и монеты,
всем царям -  
            еще имеющимся -  
                           в назидание:
с гильотины неба,
                 головой Антуанетты,
солнце
      покатилось
                умирать на зданиях.
Расплылась
          и лип
               и каштанов толпа,
слегка
      листочки ворся.
Прозрачный
          вечерний
                  небесный колпак
закрыл
      музейный  Версаль.

1925



ЖОРЕС 

Ноябрь,
      а народ
             зажат до жары.
Стою
    и смотрю долго:
на шинах машинных
                 мимо -  
                       шары
катаются
        в треуголках.
Войной обагренные
                 руки
                     умыв
и красные
         шансы
              взвесив,
коммерцию
         новую
              вбили в умы -  
хотят
     спекульнуть на Жоресе.
Покажут рабочим -  
                 смотрите,
                          и он
с великими нашими
                 тоже.
Жорес
     настоящий француз.
                       Пантеон
не станет же
            он
              тревожить.
Готовы
      потоки
            слезливых фраз.
Эскорт,
       колесницы - эффект!
Ни с места!
           Скажите,
                   кем из вас
в окне
      пристрелен
                Жорес?
Теперь
      пришли
            панихидами выть.
Зорче,
      рабочий класс!
Товарищ  Жорес,
              не дай убить
себя
    во второй раз.
Не даст.
        Подняв
              знамен мачтовый лес,
спаяв
     людей
          в один
                плывущий  флот,
громовый и живой,
                 по-прежнему
                            Жорес
проходит в Пантеон
                  по улице Суфло
Он в этих криках,
                 несущихся вверх,
в знаменах,
           в шагах,
                   в горбах.
"Vivent les Soviets!..
                     A bas la guerre!..
Capitalisme a bas!.." 
И вот -  
       взбегает огонь
                     и горит,
и песня
       краснеет у рта.
И кажется -  
           снова
                в дыму
                      пушкари
идут
    к парижским фортам.
Спиною
      к витринам отжали -  
                         и вот
из книжек
         выжались
                 тени.
И снова
       71-й год
встает
      у страниц в шелестении.
Гора
    на груди
            могла б подняться.
Там
   гневный окрик орет:
"Кто смел сказать,
                  что мы
                        в семнадцатом
предали
       французский народ?
Неправда,
         мы с вами,
                   французские блузники.
Забудьте
        этот
            поклеп дрянной.
На всех баррикадах
                  мы ваши союзники,
рабочий Крезо
             и рабочий Рено".

1925



ПРОЩАНИЕ 

       (Кафе)

Обыкновенно
           мы говорим:
все дороги
          приводят в Рим.
Не так
      у монпарнасца.
Готов поклясться.
И Рем
     и Ромул,
             и Ремул и Ром
в "Ротонду" придут
                  или в "Дом".
В кафе
      идут
          по сотням дорог,
плывут
       по бульварной реке.
Вплываю и я:
            "Garcon,
                    un grog
americain!" 
Сначала
       слова,
             и губы,
                    и скулы
кафейный гомон сливал.
Но вот
      пошли
           вылупляться из гула
и лепятся
         фразой
               слова.
"Тут
    проходил
            Маяковский давече,
хромой -  
         не видали рази?"-  
"А с кем он шел?"-  
                 "С Николай Николаичем".-  
"С каким?"
          "Да с великим князем!"-  
"С великим князем?
                  Будет врать!
Он кругл
        и лыс,
              как ладонь.
Чекист он,
          послан сюда
                     взорвать..."-  
"Кого?"-  
       "Буа-дю-Булонь.
Езжай, мол, Мишка..."
                     Другой поправил:
"Вы врете,
          противно слушать!
Совсем и не Мишка он,
                     а Павел.
Бывало, сядем -  
                Павлуша!-  
а тут же
        его супруга,
                    княжна,
брюнетка,
         лет под тридцать..." -  
"Чья?
     Маяковского?
                 Он  не женат".
"Женат -  
        и на императрице".-  
"На ком?
        Ее ж расстреляли..."-  
                             "И он
поверил - 
         Сделайте милость!
Ее ж Маяковский спас
                    за трильон!
Она же ж
        омолодилась!"
Благоразумный голос:
                     "Да нет,
вы врете -  
           Маяковский - поэт".-  
"Ну, да,-  
         вмешалось двое саврасов,-  
в конце
       семнадцатого года
в Москве
        чекой конфискован Некрасов
и весь
      Маяковскому  отдан.
Вы думаете -  
            сам он?
                   Сбондил до йот -  
весь стих,
          с запятыми,
                     скраден.
Достанет Некрасова
                  и продает -  
червонцев по десять
                   на день".
Где вы,
       свахи?
             Подымись, Агафья!
Предлагается
            жених невиданный.
Видано ль,
          чтоб человек
                      с такою биографией
был бы холост
             и старел невыданный?!
Париж,
      тебе ль,
              столице столетий,
к лицу
      эмигрантская нудь?
Смахни
      за ушми
             эмигрантские сплетни.

Провинция!-  
           не продохнуть.-  
Я вышел
       в раздумье -  
                   черт его знает!
Отплюнулся -  
            тьфу, напасть!
Дыра
    в ушах
          не у всех сквозная -  
другому
       может запасть!
Слушайте, читатели,
                  когда прочтете,
что с Черчиллем
               Маяковский
                         дружбу вертит
или
   что женился я
                на кулиджевской тете,
то, покорнейше прошу,-  
                       не верьте.

1925



ПРОЩАНЬЕ 

В авто,
      последний франк разменяв.
- В котором часу на Марсель? -  
Париж
     бежит,
           провожая меня,
во всей
       невозможной красе.
Подступай
         к глазам,
                  разлуки жижа,
сердце
      мне
         сантиментальностью расквась!
Я хотел бы
          жить
              и умереть в Париже,
если б не было
              такой земли -  
                           Москва.

1925

Лучший туристический рюкзак покупают здесь
гостевая книга admin@v-mayakovsky.com наверх